Пошла она к черту- истинность, если тебя в ней нет

Просыпаться абсолютно не хочется: сон яркий, где глаза цвета мокрого асфальта смотрят с немым обожанием, вызывая чувство всесилия; дурманящий тихий смех, проникающий под ребра, щекочет внутренности - хочется заулыбаться широко-широко, а ещё до мурашек по коже зарыться в растрёпанные чёрные волосы. Они мягко контрастируют с робко заглянувшими лучами солнца в панорамное окно, в котором муравейник-город который раз ускользает из объятий ночи. И в отблесках рассвета Шань тонет в сотый, а может и тысячный раз в размерном шепоте Тяня, не разбирая, не вникая в тихие теплые слова - остаётся только падать, смело шагнув в зияющий омут сотни оттенков серого. Слух фиксирует отрывки фраз: «… всегда рядом…» «… следующим летом на море…» «… я и ты…» «… верь … Шань!» И снова настойчивое: «Верь мн.!». " Верь … м…» " Вер…» " Ве…» " В…» «…» Шань с нарастающим чувством беспокойства смотрит на Тяня, который шепчет и шепчет, но Гуань не может разобрать и слова, словно его резко окунули в вакуум, забыв убрать кислород из легких. А Тянь тянет губы в болезной улыбке, но губы не слушаются, улыбка трескается, бьется миллионами осколков в грязно-серых потоках дождя, набатом бьющегося в окно. И хмурое небо отражается зловеще черным в холодной стали глаз стоящего напротив Хэ Тяня. И Шань крупно вздрагивает - он знает, что будет дальше - выучил до тошноты. Не надо… Оскал бьет не хуже кнута, заставляя Шаня сделать шаг назад. Не надо… — Я никогда… Закрой рот! В глазах напротив всепоглощающая скука. Не смотри так на меня! Девушка возникает внезапно: на две головы ниже Тяня, в лёгком салатовом платье на кокетливых бретельках; босоножки отбивают цок-цок-цок, и руки невероятно правильно ложатся в бледные ладони. Прекрати! Ярко-рыжие волосы, спадающие ровным водопадом до шикарных округлых бедер, отдают такой открытой насмешкой, что Шаню хочется закричать. Не смей. Пошла прочь. Не трогай! Хэ Тянь, сука, ты обещал! ТЫ ОБЕЩАЛ! Глаза лихорадочно цепляются за потолок. Потолок его комнаты. Всего лишь очередной сон. И Рыжик сдержанно выдыхает: Все хорошо, Шань, все хорошо. Этот ублюдок свалил полгода назад. Полгода назад, Шань. И тебе похуй. Похуй сегодня-завтра-вчера и через неделю тоже похуй. Похуй же, да? У мамы сегодня выходной, и Шань спускается на волнующий запах еды, потому что желудок бурно выражает недовольство по поводу запоздалого завтрака, разнося своё спасительное ворчание. Спасительное, потому что с легкостью вытесняет сон, забивая голову совсем другой ерундой. - Шань, милый, я скоро уйду ненадолго к Мэй Лин, — громко говорит мать, чтобы Шань мог ее слышать при включенной воде, - хорошо? Шань сплевывает пасту и даёт положительный ответ, после чего цепляется за свое отражение: волосы надо подрезать - отросли, под глазами наклевываются темнеющие мешки - недосып с учебой и подработками, взгляд полыхает недовольство - порядок, шишка со лба почти ушла - разнимал драку на подработке в баре на днях. Остатки пасты начинают жечь ротовую полость, и Шань полощет рот. В голове неразбериха: нужно сделать доклад по философии, подготовиться к матанализу, сходить проведать Цзяня и много чего еще. Но сначала завтрак. Мама мягко улыбается, целует его в щеку, когда Шань наклоняется для того же действия в отношении её, и они садятся за стол. - Шань, мне звонили из деканата, — радостно сообщает Джия, — тебя со следующего семестра переводят на бюджет! — в ее голосе столько некрытой гордости, что чувство облегчения у Шаня мешается со смущением. — Я старался, - произносит Шань, не зная, что еще сказать, главное с оплатой проблемы решены, а значит одну подработку из пяти он может бросить. Это хорошо. Он продолжает выжидающе смотреть на мать, потому что прекрасно знает эту ее улыбку. - А еще меня повысили на работе! - Ты умница, мам! — вот теперь Шань определенно рад, и день уже не кажется паршивым, несмотря на не лучшее начало. Когда мать уходит к подруге, Шань решает пойти погулять - последний раз он просто так прогуливался семь месяцев назад, и то ему не дали побыть одному: Цзянь И выскочил из-за поворота, как черт из табакерки, на девятой минуте ходьбы Гуаня. Стоит ли говорить, что Чжань прибыл тремя минутами позже? В итоге обычная прогулка превратилась в полнейший балаган - Цзянь И старался. Вообще, эти двое волшебным образом возникали рядом, когда у Мо появлялось хотя бы пару свободных часов. Следили они за ним что ли? Даже один раз смогли пройти в институт - как им удалось сделать это без пропуска, Шань до сих пор не понял, потому что он не понаслышке знаком с постом охраны при входе - случалось забыл пропускной. Но все это было ДО. ПОСЛЕ выглядит дерьмовой реальностью, где Цзянь И больше не прибегает к нему на работу поговорить о его чувствах к Чжанси; где И не достает его, дразня засушенным цветком незабудки; где Цзянь не крошится при нем каждый раз, когда Чжань идет на свидание с Сяо Хой, наигранно улыбаясь и уверяя, что все хорошо; где Цзянь не вламывается, подобно одному ублюдку, к нему домой на обед, обязательно притащив мамины любимые конфеты; где И не зудит под ухом. ПОСЛЕ выглядит больничной палатой; восковой лежащей скульптурой на больничной койке, до ужаса правдивой, измотанной в трубки, лишенной привычной длинны волос; смотрится так, будто блондин сейчас же подпрыгнет на кровати и громко рассмеется со словами: «Испугались? А я вас надул!» А еще оно пахнет бессилием. Выглядит уставшим Чжанем, хмурой и дёрганой Сяо Хой, постаревшей госпожой Цзянь — перекошенными людьми. И виной, сжирающей Шаня. Тупым: «Я мог предотвратить». Усталым от Чжаня: «Прекрати». И тихим от ублюдка: «Прости» После отдает кошмарами. И Шаню хочется в долбанное До. Немедленно. Прямо сейчас. Но в этом мире чудес не бывает. *** Солнце декабря приятно согревало, открывая мерзлую синеву неба - редкий случай. Улицы Пекина как всегда многолюдны, в ноздри бьет смешанный запах людского потока и мешанины лавок еды, граничащих магазинами разной продукции. На спортивной площадке веселятся мальчишки, играя в баскетбол, несмотря на скользкий настил снега под ногами. Улицы Пекина кипят жизнью. А Рыжик медленно доходит до реки, покрытой тонкой коркой льда, собираясь немного там постоять прежде, чем двинуться к Цзянь И. Но его окликают: — О! Мо Гуань Шань! — хорошо знакомая девушка с яркой вязаной шапкой машет ему и быстро приближается. Ее длинное в пол пальто расстегнуто нараспашку, открывает вид на кулон в виде лилии, и Шаню хочется куда-нибудь сбежать, но цепкие пальцы стальной хваткой опоясывают его запястье. Ну, вот откуда у тощей, наверное, не весящей больше 45 килограммов девчушки столько сил? — Мо Гуань Шань, ты ведь друг Хэ Тяня! Можешь сказать, когда он приедет, и еще дать его номер? — все что говорят ее пухлые персиковые губы звучит, как утверждение, а не вопрос. Мо достаточно посмотреть в ее блестящие от нетерпения глаза, чтобы понять: попал-конкретно. Она пишет ему в соцсетях, приходит на работу - игнор не помогает. — Слушай, отвали от меня! — походу даже его аура не способна отпугнуть эту особу. Как же достала. — Я тебя не банк грабить прошу, дай номер! Трудно тебе что ли. Это же я от любви к нему мучаюсь, а не ты! — голубые глаза наполняются отчаянной злобой, лицо искажается, и в уголках глаз собираются прозрачные капли. Терпение Шаня трещит по швам, потому что он хотел один, мать вашу, один сраный день побыть одному. Что, блять, с этим миром не так? Один вшивый день обойтись без упоминания чернявого ублюдка. Он что, много просит? Или вселенная решила, что играть на нервах Шаня пиздец, как весло. Так выкуси, мразь, вместе с этой неуёмной поклонницей на пару. — У него есть истинная омега и сюда он, скорее всего, не приедет, - получается зло, до отвращения легко и тяжело одновременно, словно с его плеч скинули огромную плиту в пару тонн, но забыли развязать петлю на шее. А в голове барабанами: "бам-бам. Это правда Шань. Бам-бам. Он ушел, ни сказав не слова. Бам-бам. После первой вашей совместной ночи. Бам-бам. Словно ребенок уже наигрался, и куклу можно выбросить. БАМ-БАМ. На свалку. БАМ-БАМ-БАМ-БАМ-БАМ» - Ха! Хахаха! — Шаня вырывает в реальность, которая швыряется истерическим смехом девушки. - Но я люблю его! Люблю его! Люблю! Люблю! ЛЮБЛЮ! — мелкие струйки портят макияж, сорвавшийся за секунды голос хрипит, пока тело бьётся в конвульсиях от рыдания. Она странно сгибается, словно ей выдернули хребет. И Шаню не хочется на это смотреть. Ты его даже не знаешь. Настоящего его. - Прекрати! — Шань почти орет, собственный голос тонет где-то в воспоминаниях, отдаваясь фантомной болью куда-то в грудь, где сердце уже полгода всего лишь насос для алой жидкости. - Хватит, я сказал! Девушка испуганно замолкает и начинает пятиться назад. Шань делает то же самое - шея нестерпимо жжётся; Мо трёт её ребром ладони, стараясь не думать об аккуратных полумесяцах на загривке. Не думать об ауре, не его ауре, что расплескалась неровным слоем, отпугнув омегу. Не думать о бьющем в нос запахе вишни. Не думать о скривившихся губах девчонки. Не думать о мелькнувшем шоке в глазах на против. НЕ ДУМАТЬ! Шань уходит быстро, не бежит, потому что надо остыть. Успокоится. Вдыхай-выдыхай. Это всего лишь вишня - ничего страшного. Да, вот так. *** Больница встречает гулом голосов, запахом лекарств и привычной табличкой на дверях: «№ 5», где состояния пациента не улучшается ни на грамм. Рядом в кресле читает Чжань Чжэнси. - Привет, - кивает Чжань, отрываясь от учебника, фиксирует взгляд на Шане и поджимает недовольно губы. - Сколько ты спишь? Шань неприятно ежится: когда Чжань научился читать его? - Все нормально, - отмахивается Рыжик, присаживаясь на стул. - Ты здесь с десяти утра? - Скоро придёт тетушка Цзянь, останешься? — не отвечает русый, устало потирая глаза, и Шань догадывается, что Чжань здесь ночевал. На душе становится отвратительно гадко. Сколько еще ты собираешься спать Цзянь И? — А ты, значит, останешься? Сколько ты уже здесь? Все выходные? — Шань беспокоится, если бы не Сяо Хой, то Гуань даже думать боится, что бы он делал с другом, который с комой Цзянь И частенько пропадал в его палате. Вытащить Чжаня оттуда могла только Сяо Хой, она волшебным образом заставляла Чжэнси жить. Именно жить, а не существовать. Хоть в чем-то эта истинность имеет плюс. — Не начинай, хорошо? Лучше поговорим о чем-нибудь другом, - вяло говорит Чжэнси, отводя глаза. — Цзянь И прибьет меня первым, как только очнется, поэтому ты сейчас собираешься и идешь домой. И нет, я не слышу твоих упреков и возмущения, считай, что я оглох! — быстро говорит Шань, собирая учебники друга, что стопкой лежат на полу, в рюкзак. Эй, Чжань Чженси, если ты будешь вредить себе, разве это поможет И? *** В кафе в час пик не протолкнуться, но Мо всё же находит им свободный столик и заказывает поесть, пока Чжань клюет перед чашкой кофе. Тетушку Цзянь парни не стали ждать, зная, что эта сильная женщина не любит, когда ее видят слабой - именно такой она и становилась, разговаривая с безучастным И, хотя любой посторонний человек, увидев тетушку, подумает, что эта прекрасная леди просто чем-то опечалена. Но Чжань и Мо не были посторонними, научившись каким-то образом видеть сквозь маску стойкости матери Цзяня. — Слушай, Гуань Шань, можно спросить у тебя кое-что? — неуверенно тянет взволнованный Чжань, резко встрепенувшись, словно он вспомнил что-то очень важное. Шань незамедлительно хмурится, но согласно кивает. — Ты только не злись: когда Хэ Тянь к тебе вернется, ты сможешь его принять? — если бы голос Чжаня задрожал бы хоть на секунду, хоть на миллисекунду, Шань бы не сдержался и скривился. Но, он же говорил - ему плевать. — Он не приедет! — Шань кусает изнутри щеку, и хмурая галка углубляется, колыхая мимолетной злостью тусклый янтарь. - Блядь, давай, обойдёмся без него, хорошо? Чжань согласно кивает и тихо выдает: — Как думаешь, его ко мне привязанность пройдет, когда он встретит свою пару? — и Шань пугается его больных глаз. - Однажды это произойдет, не так ли? Шань понятия не имеет, что ответить, кроме как: — Цзянь И слишком чокнутый на тебе, чтобы оставить тебя в покое. И Чжань невесело хмыкает. *** Домой Шань бредёт ближе к вечеру, посадив в ноль батарейку. Он идет медленно, ловя падающие с неба снежинки. В голове у Шаня так спокойно, что утренний инцидент и все остальное кажется сном, бредом больной фантазии. И, когда он проходит мимо тех закоулков, где он впервые сам поцеловал Тяня, Гуань тормозит. Внутри начинает надрывно скулить, и Шань решительно настроен двигаться дальше. — Блядь! Я что непонятно выражаюсь?! Шань машинально делает шаг назад и идет на голос. Четверо против одного. Нет, скорее наоборот: один против четверых, потому что зажатый в угол высокий брюнет скорее выглядит нападающим, чем жертвой. — Паспорт мой где? — у брюнета за спиной рюкзак, что он скидывает на асфальт, и с грацией кошки движется на парней. С учётом, что между ними расстояние в метр, то омега в три шага встаёт в притык к одному из альф; по сгущающиеся ауре становиться ясно - этот альфа лидер. — Тебе просили передать: у него хватает шлюх, ты ему не нужен! — альфа выглядит крупнее остальных с хорошими мышцами, что крайне выгодно подчеркивает не стесняющая движений одежда, как и не скрывает кобуры с пистолетом. Омега на его фоне меркнет своей худощавостью, не спасает даже превосходящий рост. Другие пренебрежительно расслаблены, держа руки в карманах. Один бритый под ноль, отвлекается на звонок - кивает татуированному и шатену, прежде чем отойти на пару шагов переговорить. Омега дергает бровью, задумчиво оглядывая оппонента, словно взвешивая все за и против. И делает выбор. Только чтобы там не собирался сделать брюнет - ему мешают: откуда-то сбоку выпрыгивает рычащая собака, проносится кометой мимо Гуаня и кидается на растерявшегося на фатальные несколько секунд главаря; мужчина с диким криком падает вместе с бешеной псиной на асфальт. Одновременно с ним кулем валится татуированный с лева, и, пока до других доходит происходящее, омега достает еще одного мощным хуком, едва успевает увернутся от удара в голову от оставшегося и, не успев перегруппироваться, ловит прямой в лицо. Дальнейшее Шань видит обрывками, потому что его кулак со всей силы впечатывается в бритого. Противный звук хруста где-то слева, смешанный вопль-скулеж, пока Шань рефлекторно уворачивается от блеснувшего в опасной близости ножа, что со свистом вспарывает куртку, обжигая кожу трением. Мощный рывок назад - звук разрезаемого воздуха над головой, хлопок от соприкосновения собственного тела со стеной. Тупая режущая боль прошивающая током. Смазанная тень, рванувшая прямо на татуированного с ножом, жесткий перехват руки и невероятно быстрый бросок, что Шань даже не успевает засечь его начало. И омега сердито валится рядом с жертвой, морщась от боли; брошенный тихо воет, собравшись эмбриончиком; недалеко лежат в отрубе бритый и схватившийся за голову шатен, приходящий постепенно в себя. Собака все еще предупреждающе рычит, не отводя глаз от матерящейся благим матом альфы, сжимающей окровавленную руку, согнутую под неестественным углом. Шань узнает этого пса: Кот-бездомный, таскается от одной забегаловки к другой, наглым видом выпрашивая еду. Впервые черная лохматая дворняга встретилась ему по пути на одну из нынешних подработок: Шань шёл с экзамена по истории, он не спал нормально всю неделю, от чего веки тянуло вниз, и Гуань был слишком не осмотрительным - если бы не сердитый лай, возможно, Шань оказался бы в реанимации: Когда Мо раздраженно обернулся на лающего пса - мимо пронёсся грузовик. А лохматый спасатель засеменил дальше по своим делам. И вечером того же дня четырехлапый подкармливался у той самой забегаловки, где Шань заканчивал смену. - О! Кот пришел! — воскликнула тогда хозяйка, готовя тому угощение в виде подгоревшего стейка. Пес, ухватив мясо, трусцой двинулся в подворотни. И Шань, ведомый любопытством, пошёл следом. То, что он увидел, сильно удивило: в одном из углов старой постройки среди мешанины старых ящиков на самом большом сидел бездомный полосатый кот, который, завидев пса, плавно приземлился на землю и прошествовал к оторванному для него куску. С того дня Гуань, незаметно для себя, завел привычку таскать что-нибудь для пса. Вот и сейчас за поворотом послышалось раздражённое «Мяу», и к ним ленивой походкой выплыл Полосатик. Пёс, радостно гавкнув коту и рыкнув напоследок на мужчину, подбежав, быстренько ткнулся носом куда-то в плечо сидящему Шаню и потрусил, виляя хвостом, к недовольному Полосатику. Кот, догнав своего маленького друга, попытался втихушку лизнуть его, но получил такое отборное шипение, что, свесив уши и хвост, печально поплелся следом. Полосатик же, сжалившись, всего на пару мгновений приластился к дворняге и, издав довольное мурлыканье, по-быстрому смылся. Переулок огласило жизнерадостным лаем, и Шань проводил глазами за поворот счастливого пса. Эта парочка странных друзей до ужаса напоминала ему Цзянь И и Чжаня, что Шань в первые за полгода улыбнулся по-настоящему. — Я, конечно, не разбираюсь в зоологии, но разве бездомные собаки не жрут котов? — брюнет, уже нацепивший свой рюкзак, обшаривал обессиленного от кровотечения альфу. - Ага, а вот и мой паспорт! — наконец, забрав принадлежащее ему, омега выудил заодно телефон. - Ну, какой пароль? — Катись в свою Россию, шваль! — альфа тяжело дышал, кровь небольшой, но стабильной струйкой продолжала течь, заставляя серьезно беспокоится о его состоянии. - Чувак, я, вообще-то, хочу вызвать тебе скорую, хотя вон твои очухались -вызовут. Шань не вмешивался - сидел и наблюдал. Он здесь был шестым лишним, какие бы разборки не были у этих людей - неприятностей не хотелось. И то, что он, как угорелый, помчался спасать незнакомца объяснялось очень просто: Парень был один. Их четверо. Как Шань понял, те забрали у омеги паспорт, а парень просто хотел вернуть документ. Парень беременный. Недели две с половиной. А то, что он омега не играло никакой роли. Половина спортсменов омеги, и стереотипы, что омеги-мужчины слабые, Шаню не интересны. А то, что этот русский быдло его истинный - нехило пугало. Омега всё же вызывает скорую через трубку очухавшегося до конца шатена, и тут же набирает другой номер. — Островский, узнаешь? — голос у брюнета едкий. - Это я Серёга! А теперь слушай и не перебивай меня! Ты у меня ой как попляшешь, продажный сучонок! Место заместителя ты уже потерял. Собирай манатки и вали, пока не поздно! — телефон он швыряет обратно хозяину и идет к Мо. - Руку? Шань благодарно кивает, поднимается, и они молча уходят. Нарушать молчание никто не стремится - обоим неловко, обоим нечего сказать, оба думают о многом и одновременно не о чем. Но молчание не давит - успокаивает. — Выглядишь малолеткой, - говорит Серёга, придирчиво осматривая Шаня, когда они добредают до все той же злополучной реки. — В мае будет двадцать один. — Два года разницы значит? Мне в июне 23. Имя не скажешь? - Мо Гуань Шань. - Серёга. Козорез Сергей Ильич. Русский. Студент по обмену, — чёрные глаза сужены, смотрят прямо и как-то печально, когда губы наоборот расползаются в улыбке. - Понятно, — кивает Шань, пока в голове крутится не совсем сформировавшаяся мысль, раздражая нервные окончания, от чего Гуань уже привычно проводит рукой по затылку, едва касаясь верхнего полумесяца. — Не думаю, что у нас хоть что-то получится, но дашь мне свой номер? Поддерживать связь с истинным полезно, хоть и не обязательно, - Серёга, в чьих глазах угадывается блеск любопытства, тыкает его в складку между бровей и с извинениями отдергивает руку. Шань хмурится еще больше, потому что прикосновение фактически незнакомого человека не только не раздражало, но и вызвало непонятную волну тепла. Хотелось продлить контакт. — … 76! — заканчивает омега, и Шань непонимающе смотрит на два телефона в руках брюнета. Да, когда успел? - Не летай в облаках, обокрасть тебя, прям раз плюнуть, - недовольно цокает Серёга, запихивая мобильник Шаня тому в карман, пока альфа всё ещё ошарашенно, но уже с признаками гнева, сверлит его светло-карими глазами. — Ты… — Ага, ага! — прерывает его Серёга, щелкая Мо по кончику носа, с озорством перепрыгивая с одной ноги на другую, непонятным образом гася недовольство Гуаня. - Еще увидимся как-нибудь, - уверенно говорит русский, запинаясь на последнем слове и недолго, думая добавляет. - Рыжий… - лицо омеги снова изменяется, словно он пытается распробовать прозвище на вкус. - Нет, лучше хмурая лисичка… - но этот вариант никак не устраивает истинного Шаня, и, когда как Гуань собирается его прервать, лицо Сереги радостно освещается. - О! будешь Малыш Мо! И Шань дёргается всем телом, неверующе глядя на удаляющуюся фигуру, что, беззаботно бросив последние слова на развороте, быстро зашагала прочь. Мысль не дававшая покоя, складывается в картинку, всё ещё смутную, но почти полноценную. И Шань гасит ее прежде, чем она въедается в плоть. Не думать! *** Мама рассказывает что-то из сегодняшних новостей, разогревая попкорн в микроволновке, что с перебоями работает через раз, от чего времени на разогрев уходит намного больше. Шань честно не слушает. Он залипает на верхнюю полку кухонного шкафа, где в углу, отдельно от всех стоит большая кружка. Кажется, она появилась там в последнем классе школы. - Я сейчас, мам, - Шань соскакивает со стула и идёт в зал. На стене калаш цветных фотографий с позапрошлого рождества: Джия в своей любимой красной блузке с высоким воротником улыбается Хэ Тяню и обнимает их за плечи; Шань пихает Хэ подальше, потому что тот слишком сильно прижимается, отчего Тянь выходит на фото согнутым на пополам; потом Джия целует Шаня в щеку, а Хэ Тянь смотрит на это со странным не свойственным ему выражением, которое тут же меняется на удивленное, потому что Джия тянет его вниз и целует в висок - от чего третье фото выходит кривым; на последнем Шань и Джия пораженно смотрят на смущенного Хэ Тяня. Помимо этих фотографий ещё три, но Шань смотрит их дольше всего, потому что на них всех изображён он сам. Разве он умел улыбаться так открыто? Что за чертовщина? Почему на последней он выглядит таким умиротворённым? Шань быстро поднимается к себе и почти выдергивает задвижку стола, в которой лежит еще одно перевернутое фото, поверх которой коробка с черными гвоздиками. Сука, когда? Когда Хэ Тянь успел оставить столько себя в его доме? И серьги летят в корзину вслед за старой заношенной мастеркой. Раз свалил, то свалил бы хоть нормально, нахуя оставлять столько воспоминаний? Фото, лежащее в ящике стола, было их первым совместным. В пятнадцать, в закрытом океанариуме, среди подделок водной живности. В итоге настоящей подделкой оказались последние четыре года. Четыре года, сука! Фото отправляется в ведро обезображенным комком. К черту! Дурацкий комикс с закладкой из засушенной незабудки Шань запихивает в корзину с особой жестокостью, потому что, оказывается, можно разлюбить еще мгновение назад любимые цветы. Цветы, которые он полюбил, потому что мама когда-то сказала, что они очень красивые. Спуститься в зал удается в рекордное время, как и смахнуть одним движением все фоторамки. Съёбывай, ублюдок, без следа! - Шань? Шань, солнышко, что ты делаешь? — взволнованный голос матери заставляет обернуться и захотеть, как в детстве, уткнуться ей в плечо и расплакаться. - Всё хорошо, мам. Со мной всё хорошо. Я сейчас только мусор выкину, и всё, - чеканит Рыжик, сжимая полную корзину вещей. Джие хватает несколько секунд, чтобы разглядеть содержимое сетчатого ведра. Ее глаза наполняются мимолетным удивлением, заменяющимся пониманием и страхом. - Шань, милый, отпусти корзину, давай обработаем порез? — мягко увещает мать, подойдя на расстояние вытянутой руки. И Шань заторможено ощущает боль в левой руке, которая упирается в острый осколок битого стекла. — Все хорошо, мам, я сам обработаю, только выкину это, и сразу обработаю, - гнёт своё Шань, ощущая, как позорная слеза срывается вниз по щеке, размазывая стену, которую он так старательно строил все эти полгода с того самого злополучного утра, когда проснулся один в отеле. С того ебучего дня, когда, надеясь, что у Хэ Тяня появились срочные, дела, Шань добрался до дома и до самого вечера ждал звонка, но так и не дождался. С той самой недели, когда на завтрак нему пришел взволнованный Чжань Чжэнси, и они молча просидели с ним в палате Цзяня до самого вечера. С долбанной пятницы, когда он издали наблюдал, как рыжеволосая девушка запрыгивает Хэ Тяню на спину и громко хохочет, а тот придерживает ее, чтобы омега не упала. Стены оказались такой же фальшивкой. Как и всё совместное с Хэ Тянем До. Без После. Видимо, о ПОСЛЕ думал только Шань.