Пошла она к черту- истинность, если тебя в ней нет

Хуа Би, оперевшись о стену, устало созерцал пустой полутёмный коридор, с нетерпением ожидая, когда же Хэ Чен закончит с очередным мудаком, посчитавшим себя бессмертным, решившим протолкнуть партию наркоты на их территории. Заходить туда и наблюдать всё это непосредственно вблизи не было никакого желания. И чего им всем, идиотам, спокойно не живётся? Влезть во владения господина Цзяня и семейства Хэ — очень умно. Никакого чувства самосохранения. Вместо криков из-за закрытой двери уже доносились только слезливые хрипы и приглушённый безэмоциональный голос Хэ Чена, что повторял один и тот же вопрос последние минуты четыре. Наручные часы, показывающие половину восьмого вечера, противно тикали, и Хуа Би раздраженно цокает, предполагая, чем может всё обернуться если уехать, не дождавшись Хэ, который вечно растягивал свои допросы, как липкую жвачку. Вроде тянется и тянется, а рваться не спешит. Долго и нудно. Цю, между прочим, устал после длительного перелета, только вернулся из Америки — у Хэ Чена был отдельный пунктик по поводу младшего брата: следить, чтобы дитё не вляпалось в неприятности, из которых не сможет выбраться. Особенно если в эти неприятности Тяня с загадочной улыбкой на губах толкает отец. И, конечно же, Хуа Би, как самый доверенный подчиненный, тоже в этом участвует — вон, целых пять дней выводился вместе с Хэ Тянем и рыжей бестией то в рестораны, то в кино, то на прогулки. На самом деле способ семейства Хэ, применяемый Ченом для заботы о Тяне, все еще нервирует Цю. Взаимодействие двух братьев даже методом кнута и пряника не назовешь. Тут скорее кнут, кнут, солёный крекер и снова кнут — все это укрыто искренним желанием Чена: научить выживать брата сколько не физически, а морально в их среде — способ сказать «я очень дорожу тобой» на хэченовском. И за всем этим где-то впереди наверняка по задумке Чена маячил не торт, а целое тортище. Доучил. Молодец. Учитель из Чена немного лучше, чем из Цю балерина. Лучше, потому что Хэ Тянь действительно выучил, всё что требовалось. Немного, потому что Чен взамен умудрился потерять расположение своего ученика. В целом вроде бы все нормально, не бывает таких братьев и сестер, что на протяжении всей жизни хоть раз не ссорились. И всё равно неприятно. Вдобавок, младший Хэ бросил попытки идти по заданному стандарту семьи, поставив всех в тупик. Юношеский максимализм, подростковый бунт — вот как все думали в начале. Но Тянь не отступился ни через год, ни через три, ни сейчас. Время ещё есть, но что-то Цю подсказывает, что Тянь за помощью не прибежит — ни тогда, когда есть реальный шанс избавиться от ненужного ему бремени. И если бы у него всё вышло, Цю бы первым помчался пожать ему в знак признательности руку, потому что Хэ Чен бы в связи с этим успокоился — не будет переживать так сильно из-за брата, боясь, что он в будущем где-нибудь на их деловых и не очень встречах словит пулю в лоб или чего еще похуже. Ага, вот только судьбе всегда нужно вставить куда-нибудь свои пять копеек дерьма, чтоб дальнейшая жизнь никому медом не казалась. Или как можно еще объяснить истинность Тяня с дочерью Пита, несущую лавину вполне себе возможных проблем? Точно не удачей. Почему? А все просто — проблемы Тяня перерастут в проблемы Чена и, по умолчанию, в головную боль Цю. Прекрасные перспективы одним словом. А Хуа Би, может, хочет в свое свободное время разбираться в деле своего бывшего подопечного, а не мучиться ожиданием какой-нибудь подлянки со стороны Пита. А та будет, обязательно будет, иначе не бывает, это же Алан Пит. И полгода стоящее на месте дело Цзянь И, таким макаром, непонятно еще сколько простоит в одной точке. Цю сначала думал, что это только у него так, взявшегося за это самостоятельно. Но другие похоже тоже в тупике. А ведь господин Цзянь, с подачи матери И, не поскупился на средства и людей, чтобы достать гниду, тронувшую его сына. Разве что удалось немного накопать на загадочного киллера, что с такой легкостью достал Цзянь И, будто Хуа Би его не самообороне учил, а смиренному оджиданию смерти. Хотя, Цю, наверное, сильно придирается. Он бы сам растерялся, если бы по его душу пришла маленькая незнакомая девочка с револьвером в руке. Этак, секунды на две — опыт и рефлексы таким надолго не купишь. Вот только сейчас девочка мертва. Точнее шесть месяцев и двадцать девять дней — на день позже, чем Цзянь И оказался в реанимации. На лицо типичная китаянка. И ни хвостов, ни ниточек — издевательское ничего. За одним исключением: украденный у ополоумевшего несчастного старика из хлипкого сейфа накануне дня Х револьвер, из которого она сначала пристрелила И, а потом вышибла себе мозги в том же парке на завтра. Как будто девочка материализовалась из воздуха: ни следов с камер у входа в парк, ни документов, ни родственников, ни имени. Старика проверили трижды — пусто. Цю начал списком людей, кому смерть И была хоть как-то выгодна — пропащее дело, врагов у господина Цзяня всегда хватало. И попутно по старым связям поднял за последние двенадцать лет списки пропавших детей-девочек. Должна же она была откуда-то взяться — кто-то же ее научил стрелять, дал наводку и, наверняка, промыл хорошенько мозги. А для дрессировки человека всегда нужно время. Поэтому лучше воспитывать таких вот камикадзе с самого детства. А значит большая вероятность, что девочка похищенный ребенок. Плюс хорошее знание Пекина, либо Хуа Би не понимает, как она не засветилась ни на одной камере города. И Цю перелопатил закрытых дел столько, что ему это в кошмарах стало снится — кто-то из заставших его за расследованием парней даже пошутил, что Хуа Би пора заводить своих детей, вон как отцовский инстинкт разошёлся, называется понянчился с дитем! Шутка уровня плинтус, ни разу не смешная. Какой идиот заводит семейную толкотню, работая на такой работе? Только тот, кто в состоянии огородить свою семью от этого или готовый ее потерять. А у Цю такой силы не было — ни сберечь, ни потерять. Вон, у Хэ Чена была. И что? Разделение двумя метрами земли никому из них счастья не принесло. Ни его милой сестренке, которую он по дурости доверил Чену, ни его не родившейся племяннице, не так и не ставшим ему зятем лучшему другу. Цю молится богу, чтоб он так и не встретил свою омегу до конца своих дней, потому что с такой работы уходят только ногами вперед и сразу в землю. Зачем усложнять какой-нибудь милахе жизнь? Хуа Би хватает и продажных шлюх, кто-то же должен составлять им компанию. Почему бы не он? Цю бойца бить не стал, вроде как не за что, а хотелось, и без того топтавшее пол настроение этот клоун ему окончательно тогда подпортил. Вот Чен его и сплавил на неделю присматривать за Тянем. Аргументировал, что пользы больше да мозги проветрится, отдохнет в общем. Угу. Нынче молодежь за одну ночь может в трех клубах побывать, а в семь утра, проспав жалких два часа в машине, помчаться в кофейню на другом конце города. Потому что там, по словам Лесли, наивкуснейший кофе. Хотя два дня назад девушка богом клялась, что наивкуснейший кофе совершенно в другом заведении. Цю с ними за одни выходные дни заколебался, какой там отдых. Между тем мысли Цю все время возвращались к инциденту с Цзянь И. Недотепа И, чем больше его узнавал Хуа Би, тем сильней напоминал ему сестру. Сначала он не придал этому значения — с кем не бывает. А потом стал ловить себя на этой мысли все чаще и чаще. Она тоже была такой — все серьезное за вечными шутками да дурашливостью, взглянешь дурочка как дурочка, приглядишься — отнюдь не глупая. И пахли они почти одинаково. Переменчивыми запахами, оба насыщенной мятой. Только феромон Бию мог постепенно сменится на сладковатый аромат роз, у И — нотками мягкого чабреца. А может просто все они, полу-омеги, похожи запахами, кто знает. В конце концов, Цю за свои тридцать семь знал только двоих.  — Чего задумался? Голос Чена, как всегда, уставший и хлестко отрезвляющий. Пальто нараспашку, на шее небрежно болтается шарф. И пахнет угнетающе — осенним ливнем и белыми лилиями. Под глазами наклевываются мешки от недосыпа, показывая первые старческие две-три морщинки, волосах запрятался седой волос, в глазах все то же застывшее выражение безразличия. Надо же, постарел, а моложе Цю на два года. — Да, так, ни о чем, погода мерзкая. Не говорить же Чену, что ему тошно, а от чего и сам не знает. Ладно. Цю врет. Все он знает. Но от этого становится еще хуже. — Пошли. На улице сыпучий колкий снег, все норовит уколоть да побольнее; ветер такой же хлесткий, подвывает тихо, не холодно, но ощутимо тяжело. И небо давяще темное. Цю старается на него не смотреть, бодро шагает к машине. В бликах тысяч маленьких электрических солнц вечерние сумерки прячутся по закоулкам и крышам высоток, робко лезут на тротуары, проигрывают искусственному освещению и обиженно отступают в парки да в слабо освещенные подворотни. Небо над головой затмевается и одновременно оттеняется этим светом, кажется не таким грозным и безжалостным, но все еще держит в тисках. Машина пиликает два раза, и Цю, не спрашивая Чена, валится на водительское место, забирает у Хэ ключи. Чен не противится, с молчаливой благодарностью опускается на пассажирское сиденье, смотрит в окно. Хуа Би краем глаза ловит, как Чен на четвертой минуте езды старается не заснуть, трет глаза. Какое-то время они все еще едут в тишине. Но тишина отчего-то неприятная, таящая в себе очередной подвох и ластящуюся к шее нервозность. Хотя, может, так кажется только Цю.  — Как там Тянь? — Гуляет, ходит исправно на учебу. Жив и здоров, короче.  — А с отцовским поручением? Видел что-нибудь? В салоне душно. У Цю подрагивают крылья носа — их смешанные запахи сейчас доставляют ему ощутимый дискомфорт. Желудок начинает сжиматься, в нем с часу дня не было ни крошки. На языке вязко теплятся сгустки скопившейся за последние месяцы агрессии. Выплюнуть ее не находилось повода. И теперь он гулко сглатывает. — Ни видел, чтобы он предпринимал хоть какие-то действия по этому делу. — Вот как. — Угу. Хуа Би все понимает. Нет правда, еще как понимает. И от этого понимания ему совсем не легче. А лучше бы он не понимал, серьезно. — Хочешь сказать, все плохо? Хуа Би резко выдыхает. Снег за окном раздражает. Проезжающие мимо машины раздражают. Светофор, сменивший цвет на зеленый, раздражает. Запах осеннего ливня и белых лилий раздражает неимоверно. И себя он сам сейчас раздражает так, что скулы сводит судорогой. — Может быть. Хотя, если он не подыхает, для тебя не все так плохо, да? Хэ Чен неопределенно дергает бровью, страдальчески морщится и отворачивается к боковому окну и какое-то время наблюдает за проплывающим пейзажем. Ждет, когда Цю поостынет. Цю в этот день каждый год не в духе — двенадцать лет к ряду. Впрочем это относится к ним обоим. — Как насчет его бессонницы? — По разному. Когда в его квартире Лесли, спит как убитый. — И часто она рядом? — За неделю, что я жил по соседству, она до утра оставалась один раз. — Один? Они, что, ссорятся? С их истинностью и возрастом горизонтальная плоскость должна быть самой желанной, разве нет? — Не знаю я. Думаешь, я за ними двадцать четыре часа в сутки наблюдал? — Что еще? Видит бог, Цю старался. Но вы только послушайте этот тон — так и хочется пристрелить, но вместо этого Хуа Би открывает окно. Мокрый снег тут же спешит облепить лицо, пока ветер со свистом выдувает их запахи. Лучше бы он выветрил пакостное настроение Цю, но это, конечно, из области фантастики, поэтому Цю только встряхивает головой и лезет в карман своего пальто, искомое находится сразу же. В руки Чена попадает небольшая баночка. — Вот не надо смотреть на меня так. Он пьет их перед сном, курит, как паровоз, жрет какую-то дрянь. И девчонка его скользкая, как рыба. С ее папашей надо удивляться, что в принципе адекватная выросла, а не жадная до крови, как он. В общем, дела у него не хуже, чем до встречи с тем мальчишкой. Доволен? Цю цепляется в руль сильнее. Ему сейчас нужны тишина и покой. Жизненно необходимы. Господи, пожалуйста, пускай Чен помолчит. — По твоему после встречи этого Мо Глань Шая… — Мо Гуань Шаня, Хэ Чен. Стоило бы запомнить имя наваждения своего драгоценного брата, Хэ Чен. Если ты думаешь, что Тяню теперь плевать на мальчишку, то ты не прав, Хэ Чен. И да, после встречи с ним ему было лучше, Хэ Чен. — Сбавь обороты, Цю. — А я не на взводе! — Ты четыре раза подчеркнуто произнес мое полное имя, — усмехнулся Хэ, потянувшись к бардачку за сигаретами, отвратительный день требовал никотина. Цю едва сдержался, чтобы не плюнуть на обязанности водителя и не стереть эту скотскую улыбку кулаком, — И ты раньше не лез в наши взаимоотношения с Тянем, ни при каких обстоятельствах. И ты-то не на взводе? Впереди виднелась парковка у торгового центра, Цю, не раздумывая свернул на нее — хотелось на свежий воздух, Чен начинал невыносимо бесить. А перессориться во время езды не самая лучшая затея. — Промолчишь? Как всегда, да? Чен не собирался ссориться с Цю по дороге домой. А вот приехать домой, принять душ, завалиться спать — еще как. Но когда его планы интересовали хоть кого-то? Поэтому он лучше подольет масло в огонь — едко и прямо в цель. Беспроигрышно. Кода-то же они должны были к этому прийти. Пора бы. Почему бы, собственно, не сейчас и не сегодня? По-моему, прекрасная возможность. И да. Он попал, как и хотел — Цю, собиравшийся закрыть дверь и уйти, замер, а потом зарычал: — Да, я не хочу, чтобы ты по своей тупости проехерил младшего брата, потому что у вас вашей семейки дебильные понятия о воспитании настоящих мужчин и потому что твоему отмороженному отцу захотелось все-таки отыскать эту тварь, спрятавшуюся под крылом ебанутого на голову Пита! Не хочу, чтобы ты так же потом жалел, как Я о… Цю замолкает, давится не сказанными до конца словами, дважды дергает нижней губой и отворачивается от взгляда Чена. Но Чену вовсе не обязательно слышать концовку фразы. Он знает ее назубок — в его голове она прозвучала так давно, что он даже находит в себе силы удивиться, почему Цю сказал об этом лишь спустя столько лет. — Жалел о том, что доверил мне свою сестру? Это ты хотел сказать? Этот вопрос висел между ними не озвученным долгие годы. Общее на двоих табу. Никто из них не желал его касаться, потому что с какой стороны не схвати, все равно порежешься. И они избегали его как умели и как не умели тоже. Шили друг другу маленькие отсрочки недомолвками и обходными путями. И каждого из них были на то свои причины. Все тайное когда-нибудь становится явным. Тем более когда это едва ли является тайным. Вот и все. И Цю забирается обратно на свое место. Смысла уходить не находится. Чен курит уже вторую подряд. Нервничает. А может злиться. Хуа Би почти уверен — злиться. Вопрос: «на кого?» даже не возникает в голове Цю. Конечно, на себя. В этом они с Ченом похожи, похлеще сиамских близнецов. Они продолжают молчать. Цю устал. Ему хочется стереть эти пустые, почти однообразные двенадцать лет. Моргнуть и понять, что все хорошо, что ты не совершил этой кучи ошибок и что с этими ошибками не надо жить. Не запоминать как самый яркий и нестираемый из памяти урок. Но, к еще одному большому сожалению, так не бывает, чтоб раз и все хорошо. Долго и плохо в жизни сплошь и рядом, а раз и хорошо только в сказках. Поэтому Цю просто курит. Из той же пачки, что и Чен. Вдыхает и выдыхает. Раз-раз, почти подсчет. Смотрит в окно на беззаботно падающие снежинки. А те падают, тают и исчезают, безразличные и холодные, даже к собственной смерти. И на небольшое, совсем короткое время Цю проникается к ним лёгкой завистью — они то точно не успевают натворить ошибок. Счастливые. Но только на соседнем сиденье Чен все еще ждет ответа. — Я тебя никогда не ненавидел за это, — Цю говорит спокойно, почти безразлично, почти как о погоде за окном и сил удивляется себе самому тоже не находит. Тупо смотрит на снежинки, пока обгоревший фильтр не жжет пальцы, и Хуа би вышвыривает его в пепельницу, сковыривает ожог затупленными ногтями. Чен не торопит. Торопится уже слишком поздно. Сейчас можно черепашьим шагом, все равно некуда. Хоть ложись прямо здесь и прозябай до скончания веков. То ли жалкая пародия на свободу, то ли отголоски ставшей ему самой вредной привычкой одиночества. — Жалел, да. Но не ненавидел. Никогда, не ненавидел тебя за это. Какой мне с этого прок? Ты сам себя ненавидишь. — Зачем? — Чен говорит ровно, и глаза все такие же безразличные и мертвые. Цю давно уже не смотрит в них, там нечего искать. Первые годы пытался. Раньше глаза у Чена умели оживать яркими смешинками. Раньше Чен мог хохотать во все горло, громко и счастливо. И не только рядом с ней. Раньше Цю тоже удостаивался этой чести. Но это было слишком давно. Сейчас Хуа Би не помнит, как звучит смех Чена, хотя все еще помнит озорной блеск его глаз. Сейчас изменилось слишком многое — в первую очередь они сами. Если бы Бию их видела в этот момент, то ужасно ругалась бы, обязательно нелепо размахивая руками и сдувая непослушные пряди с лица, которые неумолимо лезли бы снова в глаза. Чен, не выдержав, аккуратно заправил бы ей их за ухо, щелкнул бы легонько по носу и, глядя ей в глаза, мягко произнес бы: «Ну, все, не злись. Моему сокровищу совсем не идет злится». Если бы. Хуа Би в одно время казалось, что с сестрой в могилу ушла и душа Чена, оставив ему пустую бесчувственную оболочку, которая вроде и красиво улыбается, но вызывает лишь стойкое омерзение наждачной бумагой по внутренностям. Би учился понимать друга заново, попутно зализывая собственные раны. А еще когда с кем-то долго сосуществуешь, то учишься понимать его с полуслова. — Вы были истинными, Чен. Она тебя любила и до девятнадцати лет. Тебе было четырнадцать, когда ты перестал сводить с нее глаз. Вряд ли что-то было бы по другому, даже если бы вы оказались не истинными. Ты ничего не мог противопоставить в то время своей семье, я не мог — вашей связи. — Это не ответ, Цю. — Сколько мы с тобой, по-твоему, дружим? Хочешь сказать, все еще не знаешь ответа? — Цю смешно. Ну, правда. Они с Ченом дружат уже тридцать один год, уж Хэ-то должен его понимать как никто другой. Не так ли? Вот только на лице Чена непонимание разве что неоновыми лампочками не светится. А Цю в миллионный раз ошибается, и смеяться больше не хочется. А вот злится — очень. — Может потому что ты моя единственная семья? Об этом ты вообще не думал, да? Или по твоему было лучше обвинить тебя в смерти Бию и свалить от тебя подальше? — Но я виноват, Цю. — Да. Ты виноват. И я виноват. Не меньше. Совсем не меньше, Чен. Но наша Бию всегда знала на что идет. И ее убил не ты. А тех сук ты давно уничтожил. Кажется, я ничего не упустил, да? — Но ты всегда хотел уйти. Тебе никогда этим заниматься не нравилось. Я бы все подчистил. Я бы тебя прикрыл. — Ты бы прикрыл меня, согласен. Но кто прикрыл бы тебя, если бы я ушел? — П… — Заткнись, Чен! Просто заткнись! Или я врежу тебе! — Цю… — Все хватит! Минута откровений закончилась. Я ответил на твои вопросы, ты на мои. И на этом закончим. А теперь домой. До ворот никто из них не проронил не слова. И когда они разошлись по комнатам тоже. Даже когда столкнулись в общей гостиной. Так и сидели, цедя коньяк и думая о своем. И только когда Цю решил уйти спать, Чен его окликнул. — Что? — Как у тебя с делом Цзянь И? Есть что? — Нет, все еще ничего. — Значит, ты проверил Пита? — Нет мотива. Перемирию даже года нет. Ему явно это не сдалось, слишком невыгодно. Фиг знает, с чего мне вообще в голову пришло, что это он. Не, вру. Конечно, потому что он особенный торговец. — Ты же понимаешь, что у меня связаны руки, господин Цзянь с чего-то взял, что наотрез отказаться от нашего мира Цзянь И надоумил именно Тянь с подачи отца. — Зашибись. Значит, у нас снова проблемы? — Пока не ясно. — Ладно. И прекрати переживать за Таня, он не тупее Цзянь И, выберется. И еще. Чен, не ходи завтра к ней один. Подожди меня. Думаю, она будет рада увидеть нас двоих вместе. Хорошо? Пусть Цю ни разу не Шерлок Холмс. Пусть он оказался не лучшим братом. Пусть у него в жизни все получилось не так, как он когда-то мечтал. Пусть. По крайней мере у него остался еще один важный человек, которого он обязан уберечь. Тридцать один год дружбы на дороге не валяются. И если не вспоминать прошлое, не так уж у него все плохо. А все эти переживания, просто подкрадывающаяся старость, кризис возраста, минутная слабость и чепуха. Все у него хорошо. *** Лесли цедит фруктовый коктейль, мило улыбается на публику, специально прогибаясь сильней в спине, чтобы без того короткая юбка плавно поползла вверх, открывая взору всех желающих аппетитные стройные бедра. Ей это нравится, ее это веселит. Хэ Тянь смотрит на это со смешенными чувствами: желание спрятать ее от всех и желание задушить ее борются в его голове с секунду, но побеждает спрятанное где-то глубоко в душе тетаническое безразличие — хочет внимания? Вперед и с песней. Пусть только к нему не лезет. Клубные басы отдают в мышцы тела навязчивым дребезжанием, маня на танцпол, где мешанина из потных тел извивается, пребывая в первобытном экстазе, затуманенными от алкоголя глазами скользя по выбранным на эту ночь партнерам. Несколько парочек, не дожидаясь окончания очередной новомодной песни, срываются в туалет-диван-укромный уголок-гостиницу, не важно куда, лишь бы скорее утолить сжигающую их изнутри похоть. А кто-то не заморачивается и с этим, предаваясь разврату чуть ли не на барной стойке. Несколько альф масляными глазами облизывают тело Лесли, мысленно уже разложив ее во всех возможных позах и на всех доступных воображению плоскостях. Хэ Тянь почти весело хмыкает, собственнически опускает руку ей на бедра и с нажимом ведет вверх, зарываясь пальцами в легкие кружевные трусики, чтобы резко болезненно ущипнуть заинтересованную его действиями суженую за мягкую кожу лобка. Лесли почти шипит, но старается держать лицо, потому что они «до одури счастливые» истинные, нашедшие друг друга, поэтому она только твердо отводит руку Хэ Тяня, глядя на его Взглядом «иди убейся, скотина». — Мразь! — выдает она, оправляя свою юбку, но не отсаживается подальше, с упавшим сердцем наблюдая, как завлекаемые ей альфы признают права Хэ Тяня на ее тело. Хэ Тянь лишь довольно улыбается, наблюдая завистливые взгляды тех альф. Недавно он обнаружил еще один очень интересный прокол в их истинности: предпочтения в сексе. Ни то чтобы они успели этим заняться за полгода, как бы это не звучало, потому что по задумке вселенной они должны были друг другом все поверхности перетереть давным-давно, чуть ли не с первой встречи. Но попытка была. Да. Точнее не у них двоих, а у разыгравшихся феромонов, отключившим им мозги напрочь. В себя Тянь пришел от удара по голове его же учебником, недовольно рычащим, в хлам разодранной рубашке и с до боли вздыбленной ширинкой. Лесли выглядела не лучше, но контролировала себя прекрасно. И, не долго думая, кратко и емко объяснила куда и зачем ему идти со своими хотелками. Только успокоившись и разобравшись с ситуацией, они, на удивление обоих, спокойно объяснились. Оказалось Хэ Тяню нравилось срываться, оставляя россыпь синяков и отметин, полностью отдаваясь инстинктам, сгорать и переплетать тела до хруста костей. А Лесли, кто бы по ее характеру мог такое предположить, ненавидела грубости в постели, ей нравился неторопливый и до дрожи нежный процесс, от которого сводило все тело в сладком томлении. Между тем его страсть нравилась другому человеку. И от этой мысли Хэ Тяню нестерпимо хочется курить. — Ну и сука ты! — продолжает омега, начиная дуться, — Если ты без грубостей не можешь, то не лезь ко мне! — Ну, что ты, детка, разве это честно веселится одной, когда я здесь? — Хэ Тянь до луны безразличен, его взгляд изучает содержание бара, с их столика на втором этаже бар виден как на ладони. Он, конечно, не собирается упиться в стельку, но ни выпить причин не видит. Рыжая мгновенно превращается из избалованной ванильной принцессы в опасную едкую Лесли, этот образ истиной Хэ Тяню нравится намного больше, потому что такая Лесли не фальшивая, и Хэ Тяню не надо подавлять зудящее желание немедленно вытереть руки о чистое полотенце, чтобы хоть немного избавиться от окутавшей его кругом лжи. — Думаешь, у меня есть совесть? Если я решила использовать тебя, значит я буду тебя использовать. Не переживай, твое прощение мне не интересно, можешь смело меня ненавидеть. — О! То есть ты мне разрешаешь? — саркастично удивляется Хэ Тянь, прежде чем одним глотком осушить стакан виски. — Не напивайся! Или ты думаешь, я буду тебя тащить на себе? — Хочешь сказать, что у тебя есть выбор? Лесли не отвечает, хмуро сверлит его взглядом и выдергивает алкоголь из его рук. Как же он ее достал: — Потерпи еще полгода и будешь свободен как ветер в поле! Хэ Тянь заинтересованно приподнимает бровь: так, а это уже интересно. Он таких планов от нее не слышал, поэтому, подцепив из открытой пачки на столе сигарету и щелкнув зажигалкой, Хэ Тянь выжидательно, как никогда раньше, смотрит на девушку. — Но сегодня ты нужен трезвым, в качестве водителя, — Лесли морщится от дыма, демонстративно отодвигается подальше в угол от Хэ Тяня и с неприязнью смотрит на сигарету, — Заедем кое-куда по делу. Прекрати курить! Но Хэ Тянь лишь сильней затягивается и с блаженством выдыхает сизый дым: — А теперь давай-ка, моя принцесса, поподробнее. — Ты забыл правила, Хэ Тянь? — Ну, что ты. Как я мог? — Тогда к чему эти лишние вопросы? Говорят, омеги должны уметь быть загадочными. Тянь считает, что Лесли справилась с этим превосходно. Прям загадочная загадочность в квадрате. Еще немного и ее степень таинственности перейдет в полноценный кубический. И тут он должен раздробится в пыль, потерять рассудок в детективном припадке, желая знать о ней все и вся. Должен. Но, к сожалению, разгадывать ее Тяня совсем не тянет. Особенно ее игры с ЕГО жизнью и всем, что к ней относится. Но выбора ему предсказуемо не оставляют. — Понимаешь, детка, даже самая потрепанная проститутка за свои услуги ждет наибольшей оплаты. А раз ты вписала меня в ряд мальчиков для своих игр, то я тоже жду мое вознаграждение, но ты даже не хочешь поделиться со мной информацией, в какую игру ты, а за одно, и я играем уже полгода. Лесли недовольно фыркает, закидывает дольку мандаринки в рот и неторопливо жует, не отрывая взгляда от Тяня, отмечая, как тот не может оторваться от ее губ, закидывает ногу на ногу и лениво выдает: — То есть один друг в больнице тебя не устраивает? Выходит я зря напрягла моего человека, прося обойтись с молодым господином Цзянем как можно мягче? Заметь, Тянь, хоть его комы в моих планах не было, но все вышло как нельзя лучше. Выйдет из комы уже целёхонький и здоровый, а не будет мучаться с периодом восстановления. Я не понимаю, чего тебя еще не устраивает? Или мне прихлопнуть кого-нибудь еще? Как-там его? Не закрывай гору? До Тяня ее слова доходят, как через толщу воды, пока он статуей пялится на эти идеальные губы — его зудят от критической нехватки поцелуев. Но хмель истинности слетает бесследно, когда атрофировавшийся мозг соизволяет обработать полученную информацию: «То есть один друг в больнице тебя не устраивает?» Что? Что ты сказала, прелесть? «Выходит я зря напрягла моего человека, прося обойтись с молодым господином Цзянем как можно мягче?» Он, блять, ее убьет. «Заметь, Тянь, хоть его комы в моих планах не было, но все вышло как нельзя лучше.» Вспорет ножиком для фруктов. Как раз лежит прямо возле него. Удобненько так, ручкой к нему. «Выйдет из комы уже целёхонький и здоровый, а не будет мучаться с периодом восстановления» Или разобьет голову о стол. Так, чтоб лицо всмятку. А еще можно свернуть шею. «Я не понимаю, чего тебя еще не устраивает?» Нет, свернуть ей шею будет слишком гуманно. Так не пойдет. «Или мне прихлопнуть кого-нибудь еще?» Он ее задушит. Удавит собственными руками. Глаза в глаза. До последнего секунды. «Как-там его? Не закрывай гору?» Убьет, нахер! Лесли, потянувшаяся снова за мандаринкой, с громким стуком врезается в парапет второго этажа, но не успевает даже пискнуть от боли, ее грубо дергают за воротник рубашки вверх, вжимая в перила. Она тихо охает и непроизвольно вздрагивает: — И меня это должно устраивать? У Тяня голос низкий-низкий, нежный-нежный, почти любовно-убаюкивающий. У Лесли от его звучания холодеют пальцы ног и немеет кожа головы — мерзость. Неправильно. Отвратительно. Так не должно быть. Кто он такой, чтобы он выбивал ее из равновесия? Она сипло тянет воздух, вскидывает голову и гулко сглатывает. Глаза Тяня непроглядно-черные. У Лесли стойкое ощущение, словно ей пережали удавкой горло и душат. Медленно-медленно. Не дают дышать. И боль только нарастает, становится ощутимее, острее, царапает легкие и вспарывает трахею кашлем. Да, как он смеет? Как. Он. Смеет. Пугать. Ее? Непозволительно! Ее страх в одно мгновение меняет тональность. Внутри оглушающе громко щелкает. Ей становится почти весело. И на лицо наползает маска легкого недовольства. Даже голос предельно четкий: — Конечно, нет. Если бы тебя это устраивало, я бы отдала приказ добить блонди еще месяца три назад. Так что расслабься уже. Шуток что ли не понимаешь? — Знаешь детка, я тоже сейчас чуть не пошутил вот этими руками, — Тянь буквально заставляет разжаться свои пальцы, они упорно желают продолжить начатое и явно не согласны с отступлением хозяина, — об твою тоненькую шею, поэтому, будь сказочно любезна, не шути так. — Но-но, Хэ, остынь! — Лесли наконец-то отталкивает парня, потирает травмированную спину и оправляет одежду. Если у нее завтра обнаружится синяк, она завтра раздробит ему пальцы руки, которой он ее удерживал, — Сядь ты уже. И хватит меня дырявить глазами. Тянь выдыхает и садится. Он знает, Лесли к нему невероятно терпима. А вот почему — только догадывается. Лично видел, как заканчивали те, кто ей перечил. — Кстати насчет твоего вознаграждения. Я отдам того, кого ты ищешь, — вдруг произносит успокоившаяся девушка, — Да, да, Тянь, я в этой каше большую часть своей жизни варюсь, и кое-что умею, особенно замечать неуклюжие попытки вынюхать информацию на моей территории. — И твой отец это позволит? — С ним я сама договорюсь. Кстати у тебя будет приятный бонус. Вернешься к своему мальчику принцем на белом коне. Лесли счищает новую мандаринку, откидывает растрепавшиеся волосы назад и показывает такую редкую искрению улыбку, словно то, что она собирается предложить Тяню, даст ей возможность от души позабавится над ним. Это настораживает. — Я смогу сократить заключение Мо Джеки до шести месяцев, хотя там будет плюс-минус два месяца. У Тяня лицо становится в один момент глупое-глупое. Рыжая довольно смеется, она почти видит весь его мыслительный процесс: Мо Джеки. Отец Шаня. Шесть месяцев. Сократить срок. Господин Мо. Муж Джии. Шань. — Ты собираешься влезть в законы чужой страны. Ты уверена, что сможешь? Лесли мысленно отрывает ему голову и успокаивается в реальности, улыбка сама просится на лицо, и она, откинувшись на спинку дивана, думает, что Хэ Тянь чертовски хорош сейчас собой, один только стальной блеск его колдовских глаз, сосредоточенных на ней, заставляет нутро плавиться. Мысль, привязать его такого красивого к себе насовсем, возникает и растворяется, потому что нафиг он ей такой сдался? Как-то она по-другому представляла себе своего истинного, и Тянь никак не вписывается в ее идеал мужчины. Полюбит со временем? Очень плохо верится. Интересно, куда смотрела вселенная, соединяя их истинностью? Одно только воспоминание, кого он звал под действием феромонов, заставляет Лесли желать выдернуть ему язык и заставить Хэ Тяня его съесть, а заодно расчленить того рыжего сучонка. Интересно, если она решит преподать его драгоценному Мо Гуань Шаню урок, что морочить чужому истинному голову нельзя, Хэ Тянь разозлиться еще сильнее? Ну, нет, она же все-таки не дурочка. Портить без того плохие отношения с истинным ей сейчас совсем ни к чему. Рано. Если ей когда-то вздумается забрать и присвоить Хэ Тяня, то она так и поступит, и никто ей не сможет помешать. Лесли Пит всегда получает то, что хочет! Никто и ничто ей не указ. — Я почти убила драгоценного наследника одного из самых влиятельных людей криминального мира, и меня все еще ни то что не поймали, даже не искали, потому что они, конечно, думают на своих врагов или соратников. Понимаешь, Тянь, если правильно думать головой, то много чего можно добиться. И вытащить отца твоего мальчика не самое из этого сложное. — Но господин Цзянь не дурак, они все равно рано или поздно выйдут на тебя. — Конечно, выйдут. Но к тому времени я уже закончу все свои дела. *** Шань шел домой после пар, собираясь сразу же завалится спать после ночи работы — пришлось подменить второго бармена, что умудрился отравится какой-то гадостью. И теперь остаётся только надеется, что через два дня сменщик поправится. Шаню, конечно, деньги нужны, но и время на учебу и на Цзянь И тоже надо выкроить. Про Чжань Чженси и говорить нечего — Шань в целях безопасности выпросил у Сяо Хой ее номер, хотя Чжань из всех его шизанутых на голову друзей самый здравомыслящий и рациональный. Просто Мо в последнее время параноик. Его уже с неделю мучает неприятное жгучее беспокойство, словно вот-вот должно произойти что-то нехорошее, что-то, что Шань, как обычно, будет не в состоянии предотвратить. Из мыслей его выдергивает телефон. Дисплей высвечивает знакомо-незнакомое имя специально записанное на чужеродном Шаню русском: «Серега». — Да? — Здравствуйте, это господин Мо Гуань Шань? — Да, это он. — Вас беспокоят из больницы *****. Ваш номер оказался единственным контактом в телефоне Козорез Сергея Ильича. Кем вы ему приходитесь?