Остёр на язык

      — Извини, Вадим, задержалась, — говорит мама, запыхавшись, и опирается на колени.       — Ничего, мам. Ты хоть дыхание переведи.       — Годы не те… — с притворной жалостью произносит она.       — Не те для восстановления дыхания? Милая, у меня для вас серьёзные новости!       — Вадим! — смеётся она. — Для бега не те годы, понятно?       — Нет, непонятно. У нас во дворе бабушки бегают, им про годы никто не говорит.       — Они и каблуки не носят.       — То есть с кроссовками годы были бы те?       Мама задумывается.       — Пожалуй, да.       — Так пацанам и буду говорить: мама сегодня на каблуках, годы не те, но вы ей не говорите.       — Вадим! — Она продолжает смеяться.       — Да, тема исчерпала себя. Папа сегодня на совещании?       — Конечно, так бы и он пришёл.       Будучи малолетним, не все вопросы можно решать в одного, где-то нужно пособничество родителей.       — Вадим, — произносит мама, когда мы заходим в полицейский участок, — всё… хорошо?       — Да. Всё в порядке. Это оказалось… такой глупостью.       Я замечаю, насколько разнится моё поведение среди друзей и при родителях, каким разным я бываю на публике и в одиночестве, и, иногда, я сталкиваюсь с ощущением подмены – где я настоящий? Какой больше является мной? Или эти «я» одинаково истинные?       Пока мы ждём, мама проверяет «чадскую любовь», которая по известным причинам в моём возрасте тухнет и превращается в раздражение. Показывает платья, которые хотела бы купить, и спрашивает, пойдёт ли ей, потом хвастается фотографиями примерки.       — Если тебе нравится, почему бы не купить?       Но никакого раздражения она не вызывает. Мне не жаль потратить время и внимание на неё. Я не буду кусаться, если она попросит помощи или захочет обнять, или поцеловать в лоб. Я не буду испытывать того, через что прошло и проходит большинство моих знакомых. У каждого второго проблемы с родителями, склоки и непонимание. А у меня, как оказалось, их нет.       Сначала я думал, что по-другому не бывает, а на деле – всем есть о чём пожаловаться.       — Коршунов, — зовёт мужчина в форме и проводит в кабинет.       Там я повторяю то, что произошло в субботу, и стараюсь не загореться, не сматериться. Участковый, выслушав, разъясняет ситуацию, что и за чем будет следовать, как будет происходить процесс, как долго… Я устаю слушать. Вспоминаю, как извращенца забирали на платформе, и думаю: «Этого недостаточно? Его повязали на месте. Свидетелей туча. Зачем эта бумажная работа и повторное обговаривание?».       — От Михалкова, — участковый передаёт бумагу. — Письменные извинения.       «Письменно прошу прощения за то, что передёргивал рядом с тобой», — по-другому оно звучать не может.       Заглядываю в бумажку, а текст на весь лист.       — Он просит рассмотреть его. И, безусловно, ждёт смягчения.       Смягчения в кастрации? Максимум, под наркозом высококвалифицированным хирургом, а не моей разгорячённой мстливой рукой.       Собственные комментарии радуют, но было бы лучше сказать их вслух и посмеяться.       Я оглядываю полицейских. Если скажу такое при них, они усомнятся в моей «жертве», а это может продлить процесс или сделать его несерьёзным.

***

      — Если хочешь, поедем на такси, — предлагает мама, когда мы выходим из полицейского участка.       — Зачем? Можно на метро.       Мама не отвечает сразу. Долго молчит, сжав губы, и старается не смотреть в глаза.       Волнуется. Наверняка думает, что я для бахвальства делаю вид, будто меня это не касается, а на деле – придаю существенное значение.       — Мам, — я беру её за руки – это её успокаивает, — всё нормально.       — Да как же… — тяжело произносит она, а я крепче сжимаю её ладони.       — Вот так. Ты больше меня переживаешь, и поэтому переживаю я.       Александр Владимирович прав: кому-то не будет дела, а кто-то зависнет на недели.       — Давай купим пиццу и посмотрим тупую комедию. Или даже не одну. Пиццу. Дождёмся папу и отдохнём вместе.       — Вадим… — Она смотрит на меня и поджимает губы, а глаза слезятся.       Мам, что ты?..       Не успеваю додумать. Она крепко обнимает меня, и я её.       Забываю, какая она хрупкая, что для неё я значу больше, чем карьера, здоровье и собственная внешность. Её руки с трудом обхватывают мою спину, а мои – легко сходятся на её талии. Ей приходится вставать на носочки, чтобы дотянуться до меня, а мне – наклоняться, чтобы ей было проще. Она дрожит и боится за меня, в то время как я шучу и смеюсь, забывая, как много может значить для людей подобное нарушение границ.       — Вадим?! — вскрикивает она, когда я подхватываю её на руки, подбирая длинную юбку. — Что ты делаешь? Отпусти!       — Мам, не тушуй, а то уроню. — Она не пушинка, но и не весит столько, что я не донесу её до станции.       — Ты как папа, — стонет она и утыкается в плечо.       — Если бы.       Не настолько я крепче и сильнее – просто я беспокоюсь о своих вещах, с других сторон, с другими мыслями.

***

      Вечером, втроём, смотрим кино и уплетаем пиццу. Когда нет темы для волнения, никто его не проявляет. Нам весело, тепло и уютно.       К двенадцати расходимся по комнатам. Я желаю спокойной ночи и закрываю дверь.       В комнате оглушающе пусто и темно. Горящие через один окна освещают раму.       Я подхожу и, цепляясь за шторы, смотрю в пустые белые квадраты: никто не мелькает, не смотрит на меня, не замирает перед окном.       Дом напротив заносит тоску и выживает мысли. Возвращает туда, где я был два года назад, где произнёс первые слова.       Я помню непонимающий взгляд Коли и надменное превосходство Матвиенко, и забитое лицо в отражении витрины. Забитое бессилием, ненавистью и болью, которую я принёс, которую не оправдал причиной и которую оставил при себе.       Зашториваю окна, но оставляю маленький разрыв, чтобы утром опять увидеть осколки неба.