Остёр на язык

      Утром перекладываю учебники и нахожу письмо от извращенца. Вчера не вспоминал о нём, сейчас нет времени читать, поэтому оставляю на потом. Кладу его в отдельный отсек в рюкзаке и заваливаю тетрадками и учебниками.       На перемене, когда лезу за сигаретами, письмо опять выползает. Я бы мог прочитать его, но не хочу тратить время, отведённое на курение, – много чести.       С глотком заполняюсь силами, на курительном пятачке, со старой компанией. Сегодня Денис неумолим и лезет с чем только может.       После школы возвращаюсь домой, выкатываю бэху и еду до площади.       Знакомые уже собрались. Большинство из них живёт и учится в одном районе, в отличие от меня.       Жму руку Стасу.       — Где был вчера, друг?       — С родителями.       — А. Что делали?       — Фильмы смотрели. Пиццу уплетали, — довольный говорю я и прокручиваю педали назад.       — Я со своими бы не смог, — оценивает Стас.       — На то ты со своими, а я со своими.       Об этом я и говорил. Многие знакомые не могут представить время с родителями, тогда как для меня это – естественно.       — Базар.       Замечаю новые лица, несмотря на холодный ветер. Все они младше на года три-четыре, но уже делают финты лучше меня.       — Есть покурить?       — Возьми в рюкзаке. Во внутреннем кармане.       — Вадим, ты спаситель.       — С тебя причитается.       — Несомненно. А это что? — вместе с сигаретами Стас достаёт мятый листок.       — О! Письмо от извращенца.       — Их ещё пишут?       — Заставляют, видимо.       — Я прочитаю?       — Да. Только вслух. Я ещё не читал. — Подъезжаю к Стасу, а он зажимается.       — Как-то бесперспективно.       — Почему?       — Буду чувствовать себя этим извращенцем, который перед тобой зачитывает подготовленное извинение. На хуй надо?       — Боишься раскрыть извращённые инстинкты? Знаешь, чем раньше, тем лучше.       — Ты в курсе, что это не облегчает мне задачу?       — Читай, — ставлю жирную точку и занимаю позу для активного слушания. — Дорогуша, — капризно подвожу.       — Фу, не называй так.       Это обращение вызывает у Стаса некоторое презрение, поэтому я иногда пользуюсь им.       Стас разворачивает письмо, быстро водит глазами и читает вслух:       — «Уважаемый»… — прыскает он, когда не может с серьёзным выражением прочитать первые строки. Я же, с целью – вернуть его к делу, пинаю в колено. Стас почему-то резко расправляет плечи. — «Уважаемый Коршунов Вадим. Я, Михалков Андрей Витальевич, прошу извинения за случившееся в метро двадцатого апреля две тысячи девятнадцатого года.» Звучит так, словно он кошелёк у тебя украл.       — Лучше бы кошелёк – я бы злился, но не так.       — Ему лучше было бы, если бы попался не ты.       — Ты говоришь, что грёбаному онанисту было бы лучше, будто жалеешь его, а не меня, его жертву, к слову.       — Но ты похож на того, кого стоит избегать, когда ты в хуёвом настроении.       — Лучше не доводить до него. Что дальше? Я видел, там дохера букв.       — М, — примеряется Стас. — «О причинах произошедшего…»       — Неудержимое сексуальное желание, — вставляю я.       — А в воскресенье горланил о «желании вздрочнуть». Начитался, перед тем как приехать?       — Матчасть вызубрил вдоль и поперёк.       — Друг, у меня впечатление складывается, что ты меньше моего хочешь услышать эту штуку, — без зазнайства говорит Стас и машет листком перед моим лицом.       — Ну-у-у, ты знаешь, там обо мне. О таких страшных интимных подробностях…       — Ты кого пытаешься обмануть?       — Блядь, устоявшийся образ.       — Давай я спокойно прочитаю, а ты потом?       — Ладно, — горланю и отъезжаю к малолеткам за уроками, которые я упустил в своей более юной юности.       Полвечера катаюсь, другую половину провожу со знакомыми. Домой возвращаюсь к одиннадцати. Только учебники на столе напоминают о письме. Я был бы рад забыть о нём.       В моём праве не читать его, не видеть и сжечь, но отчасти я заинтересован: что дрочильщик мог написать? Что ему надо сказать мне, после того, что он сделал своим причиндалом?       Я хочу и не хочу прочитать.       На размышления трачу полчаса. Эти полчаса я сражаюсь с «за» и «против» – обе стороны настолько желательны для меня, насколько неприемлемы.       «Я, бла-бла-бла. О причинах произошедшего, они имеют личный характер (означает «личный» – сталкерский или психически ненормальный?), и, если это возможно и Вы заинтересованы, я хотел бы обсудить их с Вами наедине.»       Ниже номер телефона, но я скомкиваю лист и кидаю его в угол комнаты раньше, чем определяю мобильного оператора.       Кем он себя возомнил? Наедине? Этому похотливому стыд ни в какой форме не доступен?!       Я пылю.

***

      — Вы представляете?! Каким непрошибаемым надо быть? — я не могу унять себя и почти ору в кабинете Александра Владимировича. — Недели не прошло, а он уже готов обсудить со мной причины, мать его, личного характера. Я в ахуе.       Руки трясутся, лезут в карманы, будто найдут там сигареты. А их нет. Закончились. Выкурил все за пять перемен – меня трясло, злоба не утихала, лаял на всех, как бешеная псина (Денису досталось больше всего внимания). Еле выдержал уроки, а потом, бегом, к Александру Владимировичу.       Куда мне девать звериное негодование?       Я был бы рад избить этими чесоточными руками морду дрочильщика. Уверен, мне бы это здорово помогло.       — А что ещё тебе могло бы помочь? — спокойно спрашивает Александр Владимирович.       — Его исчезновение. Из моей памяти. Забыть и не вспоминать.       — Но на данный момент, я думаю, ты понимаешь, что это невозможно.       — Понимать – понимаю, а что делать?       — Ты бы мог позвонить ему и сказать, что чувствуешь. По-моему, сложилось вполне удачно, что ты можешь связаться с ним.       — Да, но… я бы не хотел. Достаточно, если бы этого извращенца просто не было.       Тишина встаёт резко, как по нажатию клавиши.       — Звучит так, словно ты избегаешь его.       Слова Александра Владимировича бьют метко.       Я замираю, опустив глаза, в сторону от кофейного столика. И дышать становится вязко.       Я понимаю, почему он говорит так, но вижу другую ситуацию. Но такую же, где я избегал. Мне нужно было избегать, а Коля смотрел. На меня. С надеждой, тревогой, он ждал, когда я откроюсь и расскажу. Он ещё верил мне. В меня. Верил в дружбу, которую я променял на безопасность.       «Ты мне неприятен. Вызываешь отвращение», – эти слова колом встали поперёк мыслей и образов, где в его глазах остывали едва тёплые ожидания.       Мои руки настолько слабы, что я не могу их сжать.       — Вадим? — спрашивает Александр Владимирович. — Как ты? Тебе, кажется…       — Всё в порядке, — спешу оправиться, — я немного удивился вашим словам, но… они справедливы. Надо же. До чего докатился. Сам решил его избегать. На днях только и делал, что поливал его, а теперь думаю, как уйти подальше.       — Тебя беспокоит что-то ещё?       — Нет, — отвечаю с улыбкой, но чувствую себя отвратительно. Потому что старые воспоминания поглощают, как новые впечатления, и свисают тяжёлой грязью.       «Ты мне неприятен». Это сто тысяч раз так.       — Время у нас заканчивается, — замечает Александр Владимирович, — как ты себя чувствуешь?       — Обескураженно. Я подумаю, о чём мы говорили, и зайду к вам отчитаться.       — Я могу быть уверен, что сейчас ты уйдёшь и с тобой ничего не случится?       — Можете. Если что, позвоню вам посреди ночи и изолью всю душу в уши. Да так, что слышать потом не захотите.       — Попробуй, — улыбается Александр Владимирович. Я тоже.       Но когда выхожу из кабинета, нет сил держать лицо.       Я выдохся.