Остёр на язык

      Я злюсь сильнее, когда понимаю, что моё сообщение может остаться без ответа.       Если Дрочильщик так поступит, ему не сыскать своего усмирения. Ни в жизнь. Не говорю, что он получит его, но с этим дополнением – его шансы пропадут, навсегда.       Также я понимаю, что никакой его ответ меня не утешит. Я буду недоволен всем, чем бы оно ни было. Признает он свою неправоту или продолжит перетягивать моё внимание на свой характер, попросит опять прощение или начнёт оправдываться – только представляю и уже горю синим пламенем матерных слов.

***

      Выкуриваю по сигарете в перемену. Медленно, как дон мафии, который наслаждается вкусом изысканного табака, с высокомерным видом, будто сигарета из пачки за сто рублей адекватно сравнима с настоящей сигарой. И я готов вправить мозги любому, кто считает иначе.       Вася, Петя, Данила и Митя держатся в стороне.       — Знаете, — говорю я, будто между нами велась светская беседа, а не стояло тревожное молчание: — этот мир полон отвратительных людей.       Петя решается спросить:       — Пиздец, на тебя второй раз покусились?       — Не настолько отвратительных, — исправляюсь. — Но мне не легче. Ни капли. И я никак не могу успокоиться.       Я сдерживаюсь в речи – чеканю с тактом слова, в эмоциях – показываю закреплённую на мнимый клей перетянутую улыбку, в действиях – сижу на корточках, прижавшись к облупленной стене, и держу себя за плечо. Иначе разнесёт не только меня и знакомых, но и проходящих людей.       Я уверен, я захочу облить грязью каждый листик на берёзе, до которой быстрее всего доберусь, до каждого пятна на её стволе и до каждого слоя коры, который отщепился от основы.       Наверняка мне кажется, но сигареты в руках парней истлевают быстрее моей. Смотрю на них и думаю, выбить бы каждую щелчком.       — Гоша! — кричит Митя.       Гоша семенит к пятачку неприкаянных.       — Проблемы из-за родителей, — приветствую его, не вытягиваясь из панциря, который сковывает меня.       — Да-да, маршал острый язык. — Удивительно, но прозвище ласкает душу. — Выглядишь... дерьмово. — Гоша опускает плечи и вздыхает так: «Я не хотел говорить, но ты вынудил».       — Он не в порядке, — шепчет ему Вася, да так, что я слышу.       — Когда было по-другому?       Щелчком я пускаю дотлевший окурок в Гошу. Он истерично уворачивается и вопит:       — Ты не в себе?!       — Когда было по-другому?       — Ну ты и дрянь.       Лицо Данилы говорит: «Это правда, но вслух – приговор».       — Одолжи сигарету, — капризно просит Гоша и протягивает руку.       — Уже одалживал. Жди следующей недели.       — А если расскажу причину, по которой хожу к Александру Владимировичу?       — Ты знаешь, как меня заманить.       — Эй.       — Я не знал, что это сработает.       Вытягиваю сигарету, как самурай – длинный меч из ножен, и проговариваю: «Может, не так важно это узнать? Вчера я скурил столько, сколько хватило бы на целую неделю. Одумайся!». Но я не одумываюсь.       — Ощущение, что я обворовываю тебя.       — Не хочешь, не бери.       Гоша выхватывает сигарету.       — В общем, одна из причин – это курение.       Меня поимели.       — Ненавижу тебя. Отдай. Это нечестно и несправедливо.       — Никто не обещал, что причины будут высокими!       — Тогда говори следующую.       — Не буду. Одна сигарета – одна причина.       Меркантильная крыса.       В тот момент все думали, что я кинусь на Гошу, чтобы отобрать сигарету или избить за около-обман, и Вася, и Петя, и Данила, и Митя, и сам Гоша, и я сам, все так думали, но я продолжил сидеть. И это пугало намного больше. Потому что не было моим характером.

***

      — …кратеры раньше «цирками» называли, потому что у них дно плоское было и не было горки. А «кратерами» впадины называли, у которых горка есть. Получается, названия объединили, но для полноты картины «цирки» до сих пор используют и их можно в некоторых статьях встретить. А кальдер от кратера отличается тем, что он меньше по размерам, и тем, как формируется, — как всегда, трещит Денис. — По-моему, реально здорово, что в прошлом, смотря на Луну, на её пятна, люди моря и океаны видели, озёра и болота, словно на Луне такая же жизнь была, как тут, на Земле. Звучит, немного, романтично.       — Ага, сентиментально.       — А названия: Озеро Нежности, Счастья, Залив Любви, Верности, Согласия, мило звучит и… — Денис замирает. Раньше подобного не случалось. — Ты что… слушаешь? — удивляется он.       — Это иллюзия.       — Тогда понятно.

***

      После уроков захожу к Александру Владимировичу.       — Здравствуйте, Александр Владимирович, сегодня я не готов.       Я говорил, что зайду к нему отчитаться. По поводу того, что я не готов отчитаться, тоже надо отчитаться.       — Здравствуй, Вадим. Ты выглядишь напряжённым.       Я киваю.       — Вы сегодня не выходили курить.       — Да. Работой завалили. На перекур не было времени.       — Вот как. Везёт, — думаю вслух. — Я пойду. Переработаю как-нибудь напряжение.       — Звони в любое время.

***

      Прихожу домой и валюсь в кровать.       Идти кататься – тоже не канает. Пока я в таком состоянии, нарочно или нет (это всегда первое) я буду наносить ущерб. До площади долго гнать, сколько людей мне попадётся? Сколько я измотаю нервов и напряжения накоплю? Лучше отлежусь и приструню мысли.       Лежу час, два. Иногда закрываю глаза и проваливаюсь в дрёму, иногда смотрю в потолок и думаю, что он не меняется. А иногда смотрю в окно. На многоэтажку и ряды восходящих окон, одно над другим. На разбросанное по квадратам небо.       Первое, что я заметил, когда мы переехали, – это то, что небо здесь не отличается. Оно то же самое. На него я и Коля смотрели с сопки, окраины города, до которой добирались весь день пешком, или с моста над речкой. Каждого из пяти мостов, где неслись машины и срывали ветром.       Я перестаю дышать. Пытаюсь вспомнить запах реки, запахи газов автомобилей, жгучего солнца в августе, но я только вижу: пурпурный закат, как мякоть спелой сливы, нежно-голубой восход с кромкой мягкого сияния на горизонте, тысячу звёзд, которые складываются в созвездия и задают ориентиры, и пытаюсь вспомнить, когда я перестал их видеть?       Я смотрю на разрозненные куски неба.       Наверняка тогда, когда я перестал смотреть на Колю.       Убожество.