Остёр на язык

      Жара наступает. Солнце слепит, будто хочет выжечь глаза. Кататься невозможно.       Со Стасом устраиваемся в тени, подальше от светоотражающей площади.       — Убийственным лето будет, — дышит Стас и снимает ролики.       — Одну неделю июня. Потом – три месяца дождей, — предлагаю свою версию убийственного лета.       — Друг, не настолько. Я на улице хочу изредка отдыхать.       Ветер затих, не поднимается даже из жалости. Асфальт плавится и горизонт течёт.       — Подыхаю, — ною и валюсь на траву.       Сквозь листву солнце хитро пробирается до лица.       В такую погоду двигаться – мучить себя. Но я пробую прокатиться и сделать тейлвип, оптимистично настраивая Стаса, что всё будет.       — Если всё – это разбитое колено, то у тебя получилось, — хлопает мне Стас.       — Это жара. Всё, сука, она.       — Именно так.       Стас помогает промыть и заклеить рану.       — Выгляжу как инста-бложный сэлфхармщик, — оцениваю ряд тонких пластырей.       — Сложно, друг!       По пути обратно заворачиваю в парк. Колено ноет, глотка требует воды, тело – прохлады. Поэтому устраиваюсь около фонтана. Нет желания возвращаться – долго, жарко, душно.       Выливаю воду на голову. Временно, но остужает.       И я замечаю, как спокойно. Не только вокруг. Умиротворение появилось после того, как всё обговорилось. И это тревожит.       Я не отошёл от произошедшей катавасии, но её уже нет. Это – её последствие, к которому надо привыкнуть. А привыкать не к чему.       Скручиваю бутылку и выкидываю, направляясь к выходу. Ветер поднимается, но не остужает. Он горячий. Только шелушит листву, тем и утешает.       — Странное место для отдыха! — слышу со стороны ворот.       Группа моих одногодок или погодок.       — Здесь жарко и ярко, что ещё нужно? Лучше сфотай, — говорит девчонка, толкая в руки парня фотоаппарат, и встаёт с подругой у цветочной картины.       — У Коли есть вкус – ему можно доверять.       Я сглатываю, почти добираясь до кучи.       — Были ситуации, когда Коле нельзя было доверять? — я узнаю голос.       Останавливаюсь и вспоминаю, с какой другой стороны я могу уйти.       — Нет! — хором кричат девчонки.       — Чувствую себя божеством, в котором никто не усомнится, — смеётся Коля, не веря в собственные слова.       У меня сводит лицо. Я не вижу ничего, кроме плитки и руля. Пульс бьёт под челюсть и над глазом.       Надо уходить.       — А сам смущаешься! — дразнит девчонка.       Надо развернуться, сесть на бэху и уехать. Быстро. Срочно. Прямо сейчас.       Я чувствую, как кровь бежит под кожей по лицу.       Я аккуратно поднимаю голову: три девчонки, три пацана. Среди них один особенно вытянутый, но не выше меня. На лице смущённая улыбка, а кожа заплыла красными пятнами от обилия похвал и внимания.       Кто-то замечает меня, следом он.       Надо гнать, пока не узнал, пока не увидел другой. Но Коля узнаёт, Матвиенко видит.       — Коршунов! Ты ли это! — горланит Матвиенко, тупо улыбаясь. — Сколько лет, сколько зим.       Делает вид, будто рад видеть, будто для него это что-то значит.       У меня заплывают глаза.       — Подойдёшь? — даже звенящий голос Дениса не вызывает ярость.       Бурлящую, готовую выплеснуться и залить с головой.       — Сам подойди, выблядок, — говорю. Себе под нос.       Смотрю, не отрываясь, а в голове никаких мыслей.       Показываю средний палец и разворачиваю бэху.

***

      Не скажу, что ярость сошла, когда я открутил последние метры до дома. Думаю, я заглушил её мыслями о Коле. Если бы не он, я бы поступил так же, как с Дрочильщиком. И был бы намного довольнее.

***

      Я плохо сплю. Задёрнутые шторы не спасают. Когда я просыпаюсь, не вылезаю из-под одеяла – не могу. Лицо сводит. Я не хочу показываться маме и старику. Чтобы не волновать маму, чтобы не давать лишний повод старику.       Как думаю, что и он может начать переживать за меня, лицо сжимает сильнее, и я закрываюсь одеялом.       Почему Коля здесь? Меня почти не ебёт, почему с ним Матвиенко, но почему именно он здесь, не даёт покоя. Он должен быть в А, за сотни километров от нас. Так же, как был эти два года. Но он оказался здесь. И не просто оказался – увидел меня. Узнал.       А глаза всё те же – с вопросом, который просит объяснения.       С силой вздыхаю и откидываю одеяло.       Почему? Зачем? Что он здесь забыл?       Бьёт боль. По лицу и груди. Я цепляюсь за волосы и пытаюсь вспомнить, сколько сигарет осталось. Считаю, сколько мне понадобится выкурить. Пачки не хватит. Нисколько не хватит. И я задохнусь.       Дрянь.

***

      Меня мурыжит весь день. Родителям стараюсь не показываться, но с натянутой улыбкой провожаю на свидание за покупками, оговаривая, что чувствую себя неважно.       Я действительно чувствую себя неважно. Меня тошнит, тело сводит без остановок. Лежать могу только на спине: на животе ощущение, что раздавлю сердце, которое и без того, гремит на грани нормы; на боку – сдавливаю лёгкие, что не продохнуть. В мыслях прокручиваю встречу с Колей. Нелепую, случайную. Ненужную.       Встреча составила несколько секунд, но их хватило, чтобы мне стало слишком плохо.       С этим надо что-то сделать. Но что? Что я могу сделать с этим? Один?       Эта мысль перенаправляет. Я не один. Я всегда могу позвонить Александру Владимировичу. При необходимости написать.       Я беру телефон, почти с надеждой. Конечно могу. И родителям могу… Но это – не то, о чём так просто я бы мог рассказать, как о Дрочильщике. Совсем другое.       Мне страшно. Почему не знаю. Ни родители, ни Александр Владимирович не осудят меня, они выслушают, я знаю, но что потом? Что-то изменится? К чему разговор может привести?       Я почти уверен: ничего не изменится, и ни к чему я не приду.       Надо пережить, как было до этого. Справился тогда, справлюсь и сейчас.       Смотрю в потолок – ровный и белый, без капли изменений. Изменился ли я?       Начал курить, материться и смеяться в горло, не стесняться присутствия взрослых и… грязных слов. В голове светлеет, и я сажусь на кровати.       Я изменился и понимаю, что не в лучшую сторону, но я не довёл себя до совершенно ублюдского состояния – есть чем гордиться. Но я не верю. Это могло бы оправдать, но не выходит. Почему-то.       Почему я встретил его? Почему нельзя было оставить всё, как было раньше? Как было день назад?       Хочу смеяться этой глупости. Но я не смеюсь. Лишь говорю себе: «Точно, это – всего лишь глупость.»       Я больше не встречу Колю – встреча была случайной. Он не знает, где я живу, учусь, у меня нет представления, где водится он. Мы не пересечёмся. А завтра я пойду в школу и верну свой порядок. Денис будет трещать, а я буду раздражаться и замечать его прыщи. На перемене пойду курить на пятачок, может, благосклонно подарю Гоше сигарету, а он примется доставать меня, говоря, что я не следую своим правилам. Если с нами будет Александр Владимирович, он будет так же стоять в стороне и слушать, понимать и улыбаться, а Вася, может, поддёрнет меня шёпотом, Петя скажет колкость, Митя что-нибудь спросит, а Данила скажет лицом – и мы будем смеяться, до звонка. Я опять опоздаю на физкультуру, буду переодеваться один и не буду думать о Коле.       Может, предложу парням прошвырнуться в центре, или, на крайний случай, провожу Гошу до станции, задирая в отместку за перемену, например, спрашивая, кто из парней в его вкусе – это же важно! Если не получится, поеду на площадь, буду заставлять вкалывать Стаса, чтобы не расслаблялся. А под вечер закажу роллов или пиццы, выберу фильм с рейтингом выше семи, и проведу с мамой и стариком пару часов, смеясь или оскорбляя картину.       Да, так и будет. Ничего не изменится, говорю себе и не засыпаю этой ночью.