Остёр на язык

      На неделю Денис пропадает. Появляется в понедельник и показывает бумажки учителям, а те серьёзно смотрят на него и кривят лица.       — К бабушке семьёй ездили, — начинает Денис без вопроса и песчинки интереса с моей стороны. — Она в другом городе живёт. Из больницы позвонили и сказали, что ей стало очень плохо. Возможно, умрёт. Мы вещи собрали и поехали. Всю неделю в больнице навещали, пока она не поправилась. Врачи сказали, обошлось. Я был так рад, не представляешь! — судя по реакции Дениса, представить я мог: сияет, журчит и не может закрыть рот. — Не знаю, как чувствовал себя, если бы всё-таки… ну, она… умерла. Было бы так плохо. Случается, да? Живёт себе человек, а тут болезнь… и… и нет человека, — Денис вздыхает и затихает, но не так, как с нами. Он грустит.       Выглядит, лицом и телом, так, будто вечера на реке не было.       Руки чистые. Голос противный и давящий. Прыщи, как сигнальные ракеты в небе, на месте.       — Всей семьёй ездили?       Ни об одном из членов которой я не слышал.       — Да. Нас это… сплотило, круто, да?       Нас, семьёй – когда Денис говорит так, он не находит это странным. Потому что это неважно.

***

      С мамой и стариком решаем пойти летом в поход. Разговор об А не встаёт. Никакой ностальгии, только предстоящие впечатления.       — Вадим, не думал, чем будешь заниматься после школы? — спрашивает мама.       Она не говорит: «Пойдёшь в университет? Устроишься на работу?». Она оставляет выбор за мной.       — Ещё не решил.       Будущее – странная штука. Оно изменчиво и непостоянно. Мои действия в настоящем закладывают для него основу. Делают определённым, предсказуемым. Но может случиться так, что в основу попадёт шальная пуля – непредвиденное, и будущее изменится – не так, как ожидал я.       Года три назад я бы не подумал, что буду тем, кто я есть сейчас. Я бы не задумался, что могу отказаться от друга, сделать ему больно. Убежать…       Я бы не подумал, что буду столько раз возвращаться в прошлое и гнать себя оттуда прочь.

***

      — Кем ты хотел стать? — спрашиваю, пристроившись около Стаса.       — Определённо не наркоманом. — Он отпускает дым. — Друг, откуда такой сложный вопрос? А. Ты же скоро выпускаешься?       — Если это – скоро, то да.       — Это скоро, — вздыхает Стас. — Не помню, была ли мечта. Я не обращал на неё внимание.       — На что обращал?       Стас задумывается. Погружается.       — На всех, кроме себя.       Его голос сухой, сыпучий, но искренний. Не как у Дениса, который всем собой прячет себя.       — Не забывай о себе, друг.       — Это возможно?       — Вполне. И не наркомань. Не стоит оно того.       — А что стоит того?       — Хм, — Стас подпирает подбородок рукой с сигаретой. — Жизнь с яркими впечатлениями без веществ, с хорошими отношениями. Со словами: «Я счастлив», или как минимум: «Доволен».       Я молчу. Смотрю на малолеток: на скейтах, бэхах, самокатах. Когда их мало, они трюкачат. Проваливаются и снова поднимаются. Когда их много, они сидят шабашем и говорят о вещах, которыми довольны и которыми особенно недовольны.       Это хорошо: они чувствуют, что им так, а что нет. Но чаще на стороне «не так» оказываются люди, с которыми они не могут ничего поделать.       — А ты доволен, друг?       Хочу сказать: «да», вдыхаю воздух и упираюсь в малолеток.       Я доволен, но чего-то не ощущаю или ощущаю то, что не даёт быть полностью довольным.       — Почти.       — Это – «нет».       — Блять. А сам? Доволен?       — Я на довольного человека похож?       Я смотрю на Стаса. Он похож на человека, который много устаёт и мало отдыхает, которому не хватает солнечного света и воды, который изводит себя, не давая того, что необходимо. И у всего этого есть объяснение.       — Похож, не похож: а что у тебя внутри, только ты знаешь.       — Глубоко, — Стас причмокивает сигарету. — Проникновенно! — и зажато улыбается.       — Говнюк. — Ударяю своим коленом его. — Пафосным придурком меня выставляешь?       — Никак нет. Никак… нет.       Наверняка, Стас бы хотел походить на довольного человека. И быть им.       Но для него это – непросто.       Отвлекаюсь на щебет птиц.       Около площади вьются стрижи, наворачивают петли. Они появляются в мае и говорят, что на подходе лето и пора затмить небо виражами.       Кажется, в этом их жизнь – в полёте. В обширном пространстве и в невидимой клетке, где они летают и кричат.       Кричат сильнее недовольных людей.

***

      Необходимость ходить к Александру Владимировичу отпала.       Дрочильщик окончательно превратился в прошлое. Я не реагирую на него. Я не думаю о нём. Он не преследует меня. Его страницу вырвали из моей жизни. Теперь он – только Андрей, с которым я встречусь в суде.       — Ещё ходишь? — спрашиваю у Гоши. Он сидит около кабинета психолога.       — Представь себе, — бурчит и проигрывает уровень. — Два раза в неделю.       — Серьёзно.       — Да-да, — отнекивается.       Толкаю в стопу.       — Что, проблемы с родителями, не в настроении? — я же сияю, лишившись последней проблемы.       — Вообще, — брыкается и насильно отталкивает. — Всё бывает, разве нет? — вздыхает и смотрит на меня. Становится серьёзнее.       — Почувствовал себя виноватым? — спрашиваю с усмешкой.       — И очень зря! Ну что ты за язва такая?       — Такая же, как и ты.       Гоше нечем ответить.       — Не завидую этому желудку, — отвечает с сожалением. — Но ты хуже.       — Ты хотел сказать: смелее, громче и креативнее.       — О-о-о! Если бы хотел, сказал. Откуда столько уверенности?       — Признаёшь, да? Неуверенный слюнявчик.       — Как же ты невыносим, — говорит Гоша с улыбкой. — Как только удаётся.       — Опыт, дорогуша.       — Везде этот блядский опыт.       — Не настолько обширный.       Наступает лето, мы мягчаем.