Остёр на язык

      Сегодня валяюсь дома. Нет ни аппетита, ни желания чем-нибудь заняться.       Проснулся на полу, с рюкзаком, и не потратил ни секунды, чтобы вспомнить, почему я в таком состоянии. Оно не прошло – никуда не делось за ночь, не уменьшилось. Осталось со мной.       Вчерашний день свирепо дышал в ухо.       Я переоделся, поел и принял душ. Стоял под водой больше часа – так утихали звуки, и я был защищён. Так было спокойнее, потому что я не прекращал думать о том, что услышал. Как услышал.       Александр Владимирович?       Давит злость.       Кто будет с таким удовольствием обращаться ко взрослому человеку? В школе? Только потому, что остались наедине? Бред.       Жора?       Он всегда называл его так, но никогда не был таким – будто с любовницей. Как-то ласково, шуршаще…       Пытаюсь вспомнить и становится погано. Мысли обволакивает слизь.       Они были там вместе. Делали что-то и получали от этого удовольствие. Это не звучало никак иначе. Это не было ни слезами, ни сочувствием.       Я знаю. И от понимания тошно. Желудок сводит, а желчь подкатывает к глотке. Приходится сглотнуть. Противно. Горько.       Не вздохнуть.

***

      О пропуске маме позвонили.       — Привет, Вадим, — говорит мама, заходя ко мне.       — Привет. Извини, что не предупредил.       — Ничего. Как ты? — ласково спрашивает она и гладит по плечу.       — Почти в порядке. Подташнивает.       — Может быть, в больницу?       — Нет. Не так страшно. Хочу...       Смотрю на неё, такую близкую и понимающую, а взгляд падает.       — Побыть один.       Не хочу обидеть или прозвучать резко, вроде получается.       Сейчас это – единственное состояние, которое я могу представить себе.       — Хорошо, — улыбается она. — Ты не против, я открою окно?       — Да, конечно.       Я думал, она распахнёт шторы.       — На улице очень хорошо. Тепло, ветерок прохладный, липой пахнет. Пусть проветрится.       — Ага.       Сердце стучит немного громче. Я не смотрю на маму, но она приобнимает и говорит, что в любой момент я могу к ней обратиться.       — Конечно, — тухло отвечаю я.       Нет мне дела ни до тепла, ни до ветра и липы.

***

      После ужина ко мне стучатся. Темой из «Марио».       — Чего тебе, старый?       Я сажусь на кровати. С опозданием понимаю, надо было не отвечать, а посмотреть, сколько продержится.       Старик заходит. Довольный, сытый. Я ощущаю себя угрюмым.       — Есть не будешь?       — Нет, не буду.       — Мама сказала, что ты хотел один побыть. Сейчас тоже?       — Тебе что-то надо? — спокойно говорю я.       — Хотел посмотреть на твои страдания, — отвечает он и показывает свитч.       Мои попытки в задроты – то ещё страдание.       — Ла-адно, — вздыхаю я и пододвигаюсь на кровати.       Старик садится рядом. Протягивает розовый Джой-кон, у самого синий – по классике. Экран ставит на одеяло и выбирает игру. Я откидываюсь на подушку и предвкушаю грядущие поражения.       — «Cuphead»? — спрашивает старик, будто это изменит результат.       — Я понял, ты хочешь моей преждевременной старости.       — Я только хочу подёргать тебя за язык, — смеётся он и включает.       Отыгрывается. Я улыбаюсь. Пришло его время.       Мы начинаем играть. Только музыка и диснеевская рисовка сохраняют моё умиротворение, после череды смертей, воскрешений, путанных кнопок и сбитых атак. Я не особо реагирую, когда натыкаюсь на снаряды, жвачку и цветы, но радуюсь, когда надо воскрешать старика. Он не непобедимый.       Мы проходим одного босса, второго. Я включаюсь, атакую удачнее, умираю в два раза меньше, но постепенно игра становится менее заметной. Приглушается.       — Поссорился с кем-то? — спрашивает тогда старик.       — Ну, я часто ссорюсь с кем-нибудь.       — Да-а, — весомо, — я смотрел то видео.       Я натягиваю улыбку.       — Оказывается, со мной ещё цветочки, правда? Даже я так в молодости не выражался.       Подкрадывается стыд. А я знаю, меня не накажут, не наругают, но дискомфорт внутри не даёт сидеть спокойно.       Я умираю.       — Мама тоже видела?       — Конечно, — смеётся старик. — Твоё право выражаться так, как считаешь нужным. — Мы начинаем босса заново. — Я понимаю, что при маме и мне, ты будешь вести себя одним образом, а с друзьями – другим, и выражаться по-другому. Думаю, так со всеми происходит. По крайней мере, со мной было. Но я был тем ещё подарком. По-крупному ссорился с родителями, а ты… тихий. Видимо, тут в маму пошёл.       — Я не тихий.       — Знаю. Но с нами – тихий. Надеюсь, ты не притворяешься?       — С чего бы? — усмехаюсь я. — Мне с вами комфортно. И хорошо. Мне нравится быть с вами, и я люблю, когда мы вместе проводим время.       — Какой ты хороший, — заносчиво произносит старик, и я не понимаю, это – похвала или сарказм. — А меня что по шерсти гладили, что против, я всегда на дыбы вставал.       Я смотрю на него. И не кажется он офисным работником – слишком энергичный и молодой.       — Можешь материться при нас, если хочешь. Но за каждый мат будешь скидываться на мои игры.       — У меня почек не хватит!       — Продавай кишки и печень.       Вот и чёрный юмор. Он разошёлся.       — Обойдёшься. — Надо остудить его в игре, если получится.       Не представляю, что повлияло на старика, но он принимается вспоминать былое. Сначала своё, как часто переезжал с родителями, как это злило его, как он хотел завести друзей, но боялся: только они сойдутся, и ему придётся уехать, вспоминал, как ссорился с родителями – «громко, помпезно», и как никто не шёл на уступки. Потом моё, будто думает, что берёт много внимания на себя.       — А с тем пареньком, Колей, да? общаешься?       Я оживляю старика.       — Нет.       — Из-за переезда?       Стреляю в морковку и уклоняюсь от её атаки. Успешно. Продолжаю обстрел.       — Нет, мы… раньше разошлись.       — Поэтому не хочешь ехать в A?       — Я… — смотрю в экран, мы победили, но у меня слов нет. — Просто не хочу. Не там моё место.       Старик медлит.       — А где твоё место?       Хороший вопрос. В этой квартире. На станциях метро, в школе, за партой перед Денисом, на курительном пятачке. На площади со Стасом. На дороге от дома и площади. Там, но не в кабинете психолога.       Подступает. Я сглатываю и вздыхаю. Кислота опять на языке. Я прикрываю рот рукой.       — Плохо?       — Немного.       Тошнота усиливается.       — Я сейчас.       Ухожу в туалет, а там, уперевшись в бочок, дышу через рот. Заставляю себя дышать. Потому что спазмы в животе говорят, что сейчас пойдёт. От частых вздохов начинает кружиться голова, а с меня только слюна – будто желудку нечего вырыгать. Я сплёвываю, пока спазмы не утихают.       На время я стал тюбиком пасты, который выдавили без остатка.       Когда я выхожу из туалета, мама протягивает таблетки от тошноты и стакан воды. Если ночью станет хуже. Я киваю. Старик провожает до комнаты.       — Лучше отоспись, — говорит он.       Опять киваю и замечаю на столе свитч.       — Забирать не будешь?       — Играй. Знаешь, есть такая штука: мелкая моторика рук и-и внимание. Развивай и развлекайся.       — В ходу умные словечки?       — Да. Взрослые любят ими красоваться.       Сначала я улыбаюсь, но потом глубже вдумываюсь в «умные словечки». В себя. Как приходил к Александру Владимировичу и тоже говорил всякие «умные словечки», а он подыгрывал мне. Потому что это было смешно и понятно нам обоим. Потому что я мог так себя вести с ним и знал, что он поймёт. Он знает, о чём это. Для кого это. И почему.       Я глотаю таблетку. Жмурюсь и давлюсь, когда она застревает в горле, и проглатываю с болью.       Это чувство становится хуже.       Я подхожу к окну и немного отвожу шторы. Ветер до сих пор прохладный, а многоэтажка напротив черна. Нет ни одного горящего окна.       Когда я смотрю на дом, в животе болит – почти остро.       Меня предал друг. И этот человек.