Остёр на язык

      Провожу день под кондиционером. Выходить на улицу сродни добровольной смерти от ожогов, удушения и истощения.       «Как люди живут без кондиционеров?» – отписываюсь Стасу.       — Никогда бы не подумал, что мой сын станет индейцем, — будто палкой в труп тычет старик.       — А имя моё – Обожжённый солнцем, — тяну я, точно озвучиваю вступление к долгой истории о становлении обычного парня… индейцем.       — Коршунов Вадим Александрович не канает?       — Не канает.       Старик усмехается. Знает, что канает. Улыбаюсь.       — Скажи, сынок, — без зазнайства, — чем ты… ну, обычно занимаешься?       Странный вопрос для старика.       Проверяю, не переохладился ли я. Но я в норме.       — Ты же знаешь, — как-то неуверенно начинаю, — с вами время провожу. Со знакомыми. На бэхе катаюсь, — говорю и не понимаю зачем. Старик знает. Это – не новость.       — А хобби? — указывает на более ясную точку.       — Его нет.       — А гитара? Помнишь?..       Конечно помню.       — Гитара прошла, — усмехаюсь, будто она ничего не значила.       Будто не я с Колей, смеясь и шутя, представлял дуэт на сцене: я на акустической гитаре, а он отвечает за вокал и драм-машину, и не мы играли точно уже стали знаменитыми, и упрекали друг друга, что такого быть не может, а в голове держали: «А может всё-таки…».       — Не хочешь попробовать что-нибудь новое?       В отличие от принимающей мамы, старик хочет приложить силы, попытаться что-то изменить, как-то повлиять.       Может, волнение за хобби связано с выбором профессии.       — Хочешь сделать из меня гика?       Старик удивляется. Смеётся.       — Ты мимо пролетаешь.       — Ага.       Старик не говорит. Мне больше нечего сказать. И ситуация теряет комфорт. Что-то ощущается не так.       Молчание – оно не так.       — Я… — говорит старик, — волнуюсь. За твоё будущее.       — Ты про профессию?       — Нет. Про будущее, в общем, — старик берёт в руки невидимый шар. — Где ты будешь, с кем, чем будешь заниматься. Знаю, твоя жизнь – твоё дело. А волнение – моё. Всё-таки я – родитель. Но, несмотря на нашу… близость? Я знаю, ты много чего нам не говоришь. Потому что это – твоё. И только. А нам нужно разрешение. Другое твоё доверие. Но я вижу, или чувствую, что тебе не слишком хорошо. Я помню, мне в юности тоже… не было слишком хорошо. Не было друга, не было дела. С родителями и то, натяжки были. Вот и беспокоюсь за тебя. Не хочу, чтобы ты пережил это.       Пока старик говорит, я лишь думаю: я не знаю, где я буду, с кем и чем буду заниматься. Я хочу сказать, что моя жизнь – не только моё дело, а его – не только волнение. И я не понимаю, какое другое доверие ему нужно, какое разрешение. Не понимаю, что он видит и чувствует. И хочу спросить, почему с его родителями были натяжки, почему не было друга и дела. Но всё, к чему я прихожу, это то, что не стоит говорить о том, что это «нехорошо» уже началось.       Два года назад. Тогда? Или месяц назад?       Гоша. Александр Владимирович…       — Я просто хочу верить в свои убеждения.       — Убеждения?       Плохие слова. Наказание преступления.       — Ага.       Будто звучит нереалистично.       Молчим. Опять.       — Если твои убеждения не идут против тебя, то всё хорошо.       Хорошо?       Правда ли, хорошо?

***

      Не сплю, когда от Стаса приходит ответ:       Бодрствуют ночью. Или заклеивают фольгой окна. Или переезжают на любой из полюсов. Или куда повыше 2.56       Я могу долго продолжать 2.56

Продолжай. 2.57

      Или покупают вентилятор. Или умирают. Или кочуют в подвал. Или работают в закрытых холодных помещениях 2.58

Лимит "или" превышен. 2.58

      Бесконечность не предел! Или..... 2.59

Или предел – это слова 2.59

      Умно! 2.59       !!! 2.59       Улыбаюсь похвале из знаков и задумываюсь: ответ считать за сегодняшний или вчерашний?

***

      — Слушай, а пойдём, — предлагает Денис.       А я понимаю, что иногда в Денисе срабатывает переключатель, который говорит: «А пойдём…», и направляет, куда считает нужным. Может, всё очевидно – он вспоминает об интересном месте. Но я попытался вспомнить, когда именно Денис говорил это, просканировал по карте и увидел, что, гуляя, мы так и не приблизились к одному району. А прогулочных мест там хватает.       Так, конечно, можно сказать и о других, отдалённых районах, но этот в пределах досягаемости. Намного ближе, чем музей с выставкой японского художника.       Может, совпадение. И не больше. Но в такие совпадения, как и во встречу с Дрочильщиком на моей станции, я не верю. Не могу и пытаюсь заставить себя верить.

***

      В следующий раз место выбираю я. На грани с тем районом, который обходит радар Дениса. Денис соглашается, хватко и быстро. Будто и не думает, куда я зову, где это место находится.       Моя теория кажется более сомнительной. Поэтому я забываю о ней, когда мы идём по улице с обилием стрит-артов. Денис внимательно рассматривает каждую стену, с энтузиазмом замечает интересные для себя детали.       — Не сфотаешь? — не замечаю, как спрашиваю.       — Нет, — улыбается Денис. — Нет желания. Мне… мне нравится просто смотреть. Так чувства реальнее что ли.       Денис продолжает осматриваться.       — А ты, Вадим?       — Если нравится, фотаю. Обычно это пейзажи и родители.       — Да? — загорается.       Предвижу его следующие слова:       — Покажешь? — свирепо трещит.       — Не хочу, но ты можешь посмотреть.       Протягиваю телефон.       — Мне потом хуже будет? — думает Денис и не берёт.       — Нет, — я смеюсь. Почти в горло. Он поверил. — Смотри.       Я расслабляюсь, а Денис, кажется, напрягается. Но, когда берёт телефон, сомнения отходят.       Денис выглядит увлечённым, пока водит пальцем по экрану.       — Тебе нравится небо?       Если бы мне оно нравилось.       — Оно бывает разным. Облака, цвет.       — Я часто этого не замечаю, — смущается Денис.       — Я тоже.       Иногда забываю о существовании неба. Вижу только его осколки.       Денис смотрит дальше.       — Твои родители?       — Ага.       — Красивые, — говорит как зачарованный. — Вы же много… ну, общаетесь.       — Ну, да, — подковыриваю я.       — Это, ну, здорово. Очень, — Денис замечает, что повторяется, пытается улыбнуться, то ли паразиту, то ли своим словам, но его губы показывают что-то отдалённое. Кривое. Искажённое.       Он хочет, знает, что надо улыбнуться этим словам, в такой ситуации, но он не может. Выдаёт себя. Свои проблемы. И поэтому возвращает мне телефон.       — А с твоими как? — спрашиваю я и не отвожу глаза от Дениса.       — Что… что с моими? — он опускает лицо.       — Тебе очень здорово с твоими родителями?       Та тема, которую Денис избегает. Та, которая прячется за семьёй. Та, которую Денис сам хочет потерять из виду. Так я думаю, когда смотрю на него.       — Всё, — Денис гладит между пальцами край футболки, — всё сложно, — на издыхании. — Просто сложно.       По-простому сложно. И по-сложному просто.       Денис даже не думает смотреть на меня. Он не хочет говорить, но напрямую не скажет об этом. Это – не его метод.       Это – не он.       — Душно, — смято роняет Денис и отходит в сторону.

***

      — Я, — несколько раз Денис, начиная, не может продолжить. Так и сейчас. — Я не могу, — обрывает он, а я хочу допытать: что не можешь? Что с тобой? Твоей семьёй? Что происходит? Как? Почему?       Может, потому что дел немного, возник интерес. Как аппетит. Хочется, и не откажешь.       Но я молчу. Если Денису потребовалось много попыток для «я не могу», сколько уйдёт на полный ответ? Когда он сможет? Через сколько?       И это имеет значение?       Наверняка.       Тогда бы он избегал меня, а не ждал. Не проверял, далеко ли я иду, и не пытался заговорить.       Хочет сказать и нет одновременно.       Мы похожи. Действительно похожи.       Наверняка, в этом схоже множество людей, но именно сейчас это – мы.