Остёр на язык

      Вечереет. Небо блекло жёлтое. Теряет цвет и не уходит трагично с красным отливом. Уходит так, как любой трудяга поднимается со своего рабочего места по окончанию смены.       Иду за Денисом и ловлю свои мысли. Самая крупная: я безумно спокоен. Могу ждать до самой ночи. А мог бы разозлиться. Рычать на Дениса за то, что молчит, вроде не обращает внимание на меня, но следит, как бы я не пропал. Он тоже ждёт. Своего.       Но о чём думает и думает ли, я не представляю. Но я не хочу заканчивать день вот так.       — Это странно, — говорит он и подбирается ко мне.       — Что странно?       — Всё это, — понятнее не становится. — Эта ситуация. Это… молчание, — его голос надламывается. — Почему ты… идёшь. Продолжаешь идти. Разве… это стоит того?       Это – всё это? Которое ситуация, молчание и…       Вздыхаю и поднимаю голову, будто жду ответ, но говорю первым:       — Наверняка стоит. Я не знаю.       Я не знаю, чего жду. Чего-то, что придумал сам. Какую-то проблему для Дениса с родителями.       Почему я уверен, что она есть? Почему я вообще так уверен в себе?       Небо сереет.       — Если ты не знаешь, то... как можешь сказать, что стоит?       — Потому что не знаю, потому и могу сказать. Ты же понимаешь, это – игра словами. Пока не скажешь, как есть, мы ни к чему не придём.       Денис идёт в ногу со мной, молчит. Но точно понимает. Не может не понимать.       Небо быстро темнеет. Быстрее, чем приходит хоть какое-то осознание.       Осознание того, сколько можно упустить словами, сказанными и замолчанным. Сколько теряется за мыслями и сколько находится. Сколько надо времени, чтобы испортить. И исправить.       — Денис, — звучит мужской голос.       Денис замирает как по команде и вскидывает голову. Смотрит на человека впереди.       Он худой и бледный. C медицинской маской на подбородке. В сером костюме, застёгнутом пиджаке, несмотря на духоту и жару.       — М-максим, — говорит Денис, двигает губами и удивляется. Следом удивление становится тяжёлым пониманием. — Точно… — шепчет он.       Максим первым подходит к нам. В его глазах что-то похожее на безразличие. Но я не понимаю, что в них такого, что не даёт мне однозначно сказать, что это – безразличие. Всматриваюсь и вижу, он не просто бледный. Скорее белый. Как бумага. И это отталкивает. Говорит держаться от него подальше.       — Надо представиться, да? — сухо спрашивает он и в упор смотрит на меня. — Максим. Его брат.       Он поднимает руку и будто сам замечает кожаную перчатку. Снимает её с тяжёлым вздохом и протягивает белую руку.       А жать её я не хочу.       — Вадим, — говорю и поднимаю ладонь, пересиливая себя. Пересиливая то, что отторгает в нём. Что-то незаметное. Скрытое за прилежным видом делового костюма и уложенной причёски. — Учимся в одном классе, — я пытаюсь расслабить лицо, но мышцы сковывают его.       Кажется, брату Дениса это неважно. Он жмёт руку, не рассчитывая силу и не ориентируясь на меня. Будто важно сделать, а как – не имеет значения. Точно не имеет значения, что есть я.       Когда он отпускает, я замечаю, что стало холоднее. Его рукопожатие было не только «крепким», оно было холодным. Словно хватился за сталь на морозе.       — Денис, — я смотрю на Дениса, который, как застыл, так и не сдвинулся. — Скажи, сколько времени? — спрашивает его брат.       — Я… — Денис глотает воздух и не выдаёт звуков, — я знаю, что уже поздно. Загулялся, — оправдывается. Запугано. Дрожа.       Как тогда, по телефону.       Я опускаю глаза, на его руки. Они сцеплены в замок. С такой силой, что пальцы покраснели, а ногти наполовину побелели.       — И что с тобой прикажешь делать? — неожиданно громко и бахвально звучит Максим. От чего Денис не становится спокойнее. Кажется, он бы сжал пальцы крепче, если бы мог. — Пойдём, — заключает он и смотрит на меня. — Надеюсь, нагулялись. Ибо хватит.       В животе прихватывает. Будто мне говорят убраться. Будто я – простуда летом. Неуместная. Ненужная. Непонятно откуда взявшаяся. А мне что ответить?       Ничего же не сказали. Это я… почувствовал.       — Да, — соглашается Денис. Тихо. По-другому.       Не верю, что это – Денис, что именно такой он – настоящий. Не хочу верить, что такой Денис может быть частью того человека, который столько наседал на меня, лез ко мне, когда я посылал его, который столько скрывал, прятал и всячески пытался быть другим.       Это действительно он?       Максим разворачивается, Денис идёт за ним. Оборачивается, и… я не понимаю, что вижу на его лице.       — Ну, — заминается он и потирает пальцы. Я знаю почему: сгибы болят и кожу щиплет. — Я пойду, — говорит, будто это неочевидно. После слов его брата. — У-увидимся.       Я завёлся: мне кажется, отпускать его опасно. Максим не вызывает ни доверия, ни спокойствия. Наоборот, с ним спокойствие расшатывается. Судя по Денису, вплоть до паники.       — Не иди, — говорю я, а Денис застывает.       В глазах что-то колышется, а на лице я чувствую то обречение, когда произнёс свои первые слова.       Он смотрит молча, открыв рот. Кажется, он поражён не меньше меня. Кажется, он понимает то, что понял я, но его улыбка – не то, что я думал увидеть.       — Хорошо, а завтра? Послезавтра? Каждый вечер так уходить? — Денис трёт пальцы. — Сейчас я могу сделать это, но что будет потом? Как быть?       У меня нет ответа. Я стискиваю губы, напрягаю брови и лоб – у меня нет мыслей.       — Ничего не случится, если я пойду. Ни сегодня, ни завтра. Ты… переживаешь, что ли? За меня? Мы – не друзья. Тебе не надо.       Его улыбка становится всё невыносимее для нас обоих. Отпущенный смешок ломает ноги.       — Просто… — Он смотрит на меня и понимает сам, что никакие слова не уговорят меня думать иначе. Ему больно. Но он продолжает держаться, строить из себя силача, когда эмоции обрушиваются и ломят его на моих глазах. — Просто сделай вид, когда мы встретимся, что ничего не было. Завтра. Послезавтра. И дальше. И ничего страшного не случится.       Но страшное уже случилось. И Денис понимает, насколько глупа и неоправданна его ложь.       Его нужно остановить. Нужно остановить эту нелепость и трусость, но – что я могу сделать? Что я могу дать?       Ничего. Никакой альтернативы. Никакого хорошего конца. Ничего.       Когда я смотрю, Денис уже идёт в шаг с братом.       Ему нужно было идти, поэтому он пошёл.       Я вижу, как Денис что-то говорит Максиму, а тот обнимает за плечо. Только я сомневаюсь, что рука в перчатке может «обнять». Это движение похоже на угрозу.

***

      Вагоны прибывают. На станции встаёт гул. Двери открываются, люди снуют туда-сюда. А я не могу сделать шаг. Стою на месте, когда возникают и исчезают люди, которые никак не касаются меня. Которых не касаюсь я. И смотрю на уходящие вагоны.       Жду следующий поезд. Снова шум и гам. Люди. Шаги. Разговоры. Они проносятся рядом со мной. Я остаюсь на месте. Я не могу двинуться вперёд. Я не могу думать ни о чём, кроме того, что должен был остановить Дениса.       Не надо было ему идти. Надо было схватить его и бежать подальше. Зачем быть рядом с человеком, которого боишься до дрожи?       Приходит поезд. Двери расходятся. Люди пестрят слишком ярко.       И что я бы сделал потом, когда мы убежали?       Не хочу признаваться. Не хочу говорить себе, но слова уже звучат в голове: вот именно, ничего бы не сделал. Не знал бы, что делать. Так же и сейчас, я не знаю, что делать мне. Почему так поступает Денис. И что будет завтра?       Сделать вид, что ничего не было? Серьёзно? Как?       Все вокруг видят, когда я что-то утаиваю. Когда мне нехорошо. Они всё понимают. Так как мне сделать вид, что ничего не было? Что не я получил удар от брата Дениса? Что не от его чистого и опрятного вида воротило, как от гнилостной помойки? Что не мне… было страшно?       Когда я сказал Денису не идти, я действительно переживал. Испугался. Потому что в хорошей и счастливой семье младший брат не поджимает трусливо хвост перед старшим. Не боится говорить по телефону с кем-то из семьи. И не отговаривает знакомого в том, что случилось плохое.       Он не будет прятать. Не будет притворяться. Не будет трещать. Не будет трястись и панически дышать. Не будет скрывать свою семью. Наверняка, даже синяки идут оттуда.       Да, Денис неуклюжий. Настоящее бедствие. Но не такое же.       Не знаю, сколько поездов прошло мимо, сколько людей утекло и насколько это волнует меня, но даже спустя столько времени у меня нет сил.       У меня нет ничего, что…       — Вадим?       Не признаю голос, хотя должен был. Потом понимаю, Дрочильщик не звал меня часто по имени, чтобы я привык к нему. Мы не говорили столько, чтобы у меня были основания помнить его. Но лицо осталось прежним.       Этого достаточно.