Я посажу в тебе сад

Ты не пустыня, ты плодородная земля, и я посажу в тебе сад. Орсон Скотт Кард

* * * — Да ладно. Вранье это всё, — сказал рыжебородый детина и лениво почесал заросшую шею. — Брешут. — А вот ничего и не вранье, — огрызнулся мужик в кепке, в словах которого рыжий так невежливо усомнился. — Вранье, — упрямо повторил детина. — Сказки. Тебе сколько лет-то? Может, в Зубную фею тоже веришь? — Ага, вон, все зубы повыдирал, заработать на них надеется, — крякнул другой парень. Человек в кепке действительно был щербатым и зло оскалился, когда остальные грянули сиплым хохотом, причем рыжебородый сразу зашелся кашлем. Слава стоял с ними рядом, бок о бок, вытянув зябнущие руки над слабым пламенем костра, разведённого в жестяной бочке. Ночи в пустоши всегда холодные, даже летом, и стоило использовать любую возможность погреться, не особенно выбирая компанию. Так что Слава грелся и молчал, глядя на свои чуть подрагивающие от холода пальцы, на которые беснующееся в бочке пламя бросало красные отблески. Когда все отсмеялись и откашлялись, щербатый в кепке сказал: — Можете ржать сколько влезет, вот только я знаю, про что говорю. У меня был приятель один. Он жил в том поселении, где Садовник себя выдал. — Да пиздишь же, — снова заржал рыжий. — Или твой приятель пиздел. А ты дебил доверчивый. — А расскажи, — оживился кто-то, стоящий прямо напротив Славы, за костром, так что лица его в темноте разглядеть не получилось. — Правда, что ли? Твой друг его видел? — Еще один легковерный дебил, — махнул рукой рыжий. Но щербатый, почувствовав поддержку, уже приосанился. Все взгляды обратились к нему — в основном насмешливые, но частью и любопытствующие. Пустошь полнится легендами, которые уютно послушать вечером у костра. — Это было лет десять назад. Он тогда был еще совсем пацаном. Не тот парень, что мне рассказывал, а другой, ну, Садовник. Жил в том поселении вместе с отцом, и никто об этом не знал, прикиньте? Целых три года, и как-то же удавалось ему скрываться. А потом в поселение пришел голод, ну знаете, как оно обычно бывает. Все понимающе закивали. Слава тоже кивнул, хотя и несколько деревянно, чтобы не выделяться среди других. — У них свое поле было, но урожая собрали мало, почти все пришлось отдать Защитникам. На то, что осталось, зиму бы не пережили. Ну собрали совет, как водится, стали думать, кем пожертвовать. Обычно ж стариков первыми в пустошь отправляют — лишние рты. Стали спорить, с какого возраста отправлять, решили, что всех, кто старше пятидесяти. А отцу Садовника было сорок девять. Так что кто его на год старше, тех решили изгнать, а он вроде как оказался в безопасности… Щербатый остановился, выдерживая интригу. Все слушали молча, даже рыжебородый, хотя в его грубом лице все еще читалось презрение. Люди любят легенды и сказки, но не все люди, и не всякие сказки. — Ну и тогда пацан, Садовник то есть, встал вдруг, перебил их главного на полуслове, и сказал, что это несправедливо. Что, типа, нельзя так, и накормить надо всех. А главный ему со смешком: ну и накорми, раз умный такой. А тот в ответ: ну и накормлю. И пошел на поле. Встал там на колени, руки к земле приложил, и началось. — Это ведь осенью было? — перебил кто-то. — Урожай-то собрали, и Защитники приходили уже за данью, так? — Так, только это ж Садовник, сечешь? Ему время года вообще не решает. Он хоть посреди зимы тебе цветник вырастит, только попроси. Ну или если сам захочет, конечно. Если решит, что надо. Ну и вот тогда он как раз решил. Постоял на земле, поводил руками, и через пять минут все поле заросло пшеницей. Причем сразу спелой, собирай да хоть прямо сразу и мели. — А что все остальные? Ну, те, кто видел? — Да что, что… Охуели. Они ведь про него слышали, только тоже думали, что сказки и брехня, — с укором сказал щербатый и вызывающе глянул на рыжего, словно этот рассказ сам по себе являлся неопровержимым доказательством всей истории. Рыжий осклабился. — А дальше что, твой приятель рассказывал? Что те ребята потом сделали? — Что? Ну, ясно же что, собрали пшеницу и зиму пережили. И приятель мой тоже ее пережил, потому-то и рассказать смог. — Ну да, а с Садовником они что сделали? Он с ними так и остался? — Н-нет, — не очень уверенно сказал щербатый. Похоже, рассказ его приятеля обрывался на кульминации, и где-то начиная отсюда уже приходилось выдумывать. — Он ушел, туда, ну… где он тогда был нужнее. — Вот тебе и брехня, — презрительно бросил рыжий. — Ты вправду веришь, что они бы его так запросто отпустили? Над костром повисла тишина. Кто-то хмыкнул, кто-то опять закашлялся, кто-то поднял воротник куртки, ежась от налетающего порывами ветра. Слава поежился тоже, борясь с желанием отступить от костра. Не хотелось привлекать к себе внимание, да и тепла набраться следовало впрок — кто знает, когда дорожная стоянка встретится в следующий раз. Разговор перешел на другие темы, а потом понемногу скис. Люди стали по одному отходить от костра, укладываться на земле, забираться в спальники и кутаться в одеяла. Слава отошел от других к хозяину стоянки, бездельничающему возле своей палатки. — Щавелевый суп сколько? — спросил Слава, и, услыхав ответ, тяжело вздохнул. Цены на съестное в этом году взлетели просто до небес, деньги уплывали, едва оказываясь в руках. И если с едой Слава еще мог что-нибудь придумать, то питьевая вода, одежда, крыша над головой стоили денег. Скоро опять придется искать работу, благо хоть летом ее найти проще. Нужно только пройти еще километров сто к югу, туда, где лежат фермы «Версуса». Там всегда не хватает сезонных работников. Что-нибудь да найдет. Получив миску горького щавелевого супа, Слава вернулся к своему месту и сел на спальник. Есть не очень хотелось, и он предпочел бы взять в дорогу сухарей, но сухари тут не продавали. Значит, надо брать то, что дают. Он стал хлебать суп, незаметно поглядывая на рыжебородого, который устроился неподалеку и уже вовсю храпел. От него не исходило явной угрозы, и он как раз меньше всех поверил в россказни щербатого болтуна. Но то, что он сказал в самом конце, теперь заставляло Славу напрягаться в его присутствии. Хотя рыжий был совершенно прав в этом — так же прав, как и не прав во всем остальном. Потому что, действительно, если бы люди узнали, что между ними находится человек, которого в легендах прозвали Садовником — его бы так просто не отпустили. Конечно, рассказ щербатого был неправдой. Он красиво звучал и выставлял всё лучше, чем обстояло в действительности — и со стороны Садовника, и со стороны тех людей, которым он якобы помог. На самом деле Слава бы так, конечно, не поступил. Выйти и демонстративно всем показать, на что способен, практически безо всякого повода, просто из чувства оскорбленной справедливости… Ну, в сказке это проканает, конечно. А в реальной жизни, к сожалению, нет. Вообще такие случаи он мог пересчитать по пальцам. Лучше всего ему запомнился тот, который произошел, когда Слава был гораздо младше, чем в только что услышанном рассказе. Кажется, ему было шесть или семь. Слава плохо помнил свое детство, большая часть воспоминаний начиналась после десяти, и те были обрывочными и какими-то мутными, болезненными, и он никогда не погружался в них сполна. Но точно знал, что в шесть или семь лет меньше всего на свете думал о какой-то там справедливости. Просто… так получилось. Он был на поле с отцом (матери Слава совершенно не помнил, иногда он даже сомневался, была ли она у него вообще). Отец работал, кажется, вспахивал землю бороной, а Слава просто слонялся рядом, потому что одного его отец никогда не оставлял. И в какой-то момент Слава увидел бабочку. То есть тогда он не знал, конечно, что это бабочка — они все перемерли годы назад, не пережив ядерного армагеддона и последовавшей за ним долгой зимы. Но, видимо, часть популяции все-таки уцелела, и вот наконец начала восстанавливаться. Слава стоял на сухой серой земле, разинув рот, разглядывая удивительное создание с разноцветными крыльями, бесстрашно порхающее прямо перед его лицом. Потом бабочка села ему на нос. Слава скосил на нее глаза и засмеялся, обалдело и радостно. Поднял руку к лицу, чтобы тронуть яркие крылышки, машинально шагнул вперед, споткнулся и бухнулся. Он не ушибся, потому что успел упереться руками в землю, жесткую, сухую — на ней почти совсем ничего не росло. Но Слава был в полном восторге и даже не заметил, что упал, просто оттолкнулся ладонями от земли. И тогда вокруг него начала расти трава. Яркая, сильная. Очень быстро. Бабочка спорхнула со Славиного носа и улетела, Слава проследил за ней взглядом и только потом опустил глаза и увидел, что натворил. Он вскрикнул («Никогда, — говорил ему папа. — Слава, никогда так не делай, ты меня понял?»), отец обернулся и вскрикнул тоже… Никогда так не делай, Слава. Почему не делать, пап? Потому что они тебя убьют. Слава не помнил, что случилось потом — за этим был провал. Он знал только, что они с отцом убежали, сумели спастись, и долго блуждали потом в поисках безопасного места. Отец строго-настрого запретил Славе «выкидывать такие фокусы опять», и Слава тщетно пытался объяснить, что он ненарочное. Нарочно он это делал, когда был совсем мелким, года в два — прикольно же, трогаешь землю, а из нее растет трава, цветы и всякое такое. Но чем старше становился, тем яснее осознавал, что каждый раз, «выкидывая такие фокусы», подвергает себя смертельной опасности. Нет, поначалу, конечно, люди будут ему очень благодарны, если он вырастит для них морковь, фасоль и пшеницу, будут благоговеть перед ним… но потом… Слава моргнул. Щавелевый суп в миске успел остыть — черт, обидно. Слава наскоро дохлебал его и забрался в свой спальный мешок. Надо постараться уснуть. Он собирался встать с рассветом и пройти завтра до заката тридцать километров. Если будет держать темп, к концу недели доберется до южных ферм. Ему нужна работа, нормальная работа, чтобы есть и жить, как все. Просто как все. Но заснуть не получалось, и не из-за твердой земли под спальным мешком — к этому Слава давно привык. Мучали мысли и неотступная тревога, заставляющая его то и дело осторожно поднимать голову и поглядывать на рыжебородого детину. Тот по-прежнему храпел. Но ведь были и другие… Всего человек пятнадцать разлеглось вокруг слабо тлеющего в бочке костра: неизвестно кто, неизвестно откуда, все бредут через пустошь в поисках работы или поселения, где им позволят приютиться хотя бы на время. Попасть в поселение было сложно: лишние рты не нужны никому, и если у тебя нет полезных для общины навыков, профессионального или боевого опыта, то тебе даже ворота никто не откроет. Кое-какие навыки у Славы были, вот только именно они и заставляли его годами скитаться, нигде не находя дома. Хотя… совсем недавно ему показалось, что он наконец нашел такое место. Ему там было хорошо. Слишком хорошо. В этом-то и заключалась проблема. Последние десять месяцев, с прошлой осени, Слава прожил на хуторе у холмов. Кроме него, там жило еще три семьи: пожилая супружеская пара, которой принадлежал хутор, и два семейства по пять человек каждое. В одном из семейств было три дочери, и младшая — Саша, всеобщая любимица, — уговорила отца повлиять на Сергея Петровича, хозяина хутора, чтобы тот позволил Славе остаться. На хуторе жило больше женщин, чем мужчин, и хотя работы имелось не очень много — земли было всего шесть соток, — рабочие руки лишними не были. Тем более что Славе приходилось работать не только руками… Ему это не было неприятно. Саша была красивой, хорошей девушкой. Вот только девушек Слава вообще не особо любил. Нет, у него с ними вставало, никаких проблем, но только потому, что он знал: так надо. В мире все подчинено закону выживания, как отдельного индивида, так и человечества в целом. А гомосексуализм как раз-таки противоречит и выживанию, и воспроизведению человеческого рода — потому осуждался сейчас еще строже, чем когда бы то ни было. Хотя, если честно, Слава даже не до конца был уверен, что он гей, потому что… ну, по-настоящему у него ни с кем ничего никогда не было. Был один мальчик в поселении, где они с отцом жили, когда Славе было тринадцать. Его Вадиком звали. Они нравились друг другу, ужасно нравились, пару раз целовались за сараями, страшно боясь попасться, но до дела у них так и не дошло. Просто не успело, потому что Слава опять вырастил цветы, и опять случайно. Маленькие, бледные маргаритки, размером с ноготь. Как дурак, нарвал их и потащил Вадику, хотел порадовать. Понятно, чем это закончилось… Если кто-то узнает, что среди них Садовник, они никогда его не отпустят. Никогда. Так что не делай этого, Слава. Никаких фокусов. Целоваться с Сашей было не так приятно, как с Вадиком, но и не противно. У нее были теплые руки и небольшая грудь, удобно ложившаяся в ладонь. Когда они лежали под одним одеялом в чистом, теплом доме, на мягкой, хотя и узкой для двоих кровати, Саша обнимала его и шептала, что хочет родить ему детей. Слава не знал, что на это отвечать, поэтому просто гладил ее по плечу в ответ. Она была хорошая, он не был с ней счастлив, но и плохо ему не было тоже. Все шло, как надо. А весной на хутор пришла кошка. Беременная. Кошки были не такими редкими, как бабочки, но тоже встречались нечасто — как и большинству животных, им нечего стало есть в дикой среде, и они понемногу вымирали. И опять сердобольная Саша пожалела кошку, как когда-то Славу, и опять уговорила отца, а тот уговорил Сергея Петровича. Кошка осталась и родила пятерых котят. Четверо сразу умерли, но один выжил — мокрый, пищащий комочек, слепой, беспомощный и никому на свете не нужный. Саша притащила его Славе («Ему нужно молоко! Я сказала папе, что буду его выкармливать, из своей порции, у нас же коза»). Вложила хрупкое костлявое тельце Славе в ладони. Слава взял его и понял, что пропал. Его накрыло и захлестнуло странным, почти пугающим чувством: одновременно теплым и болезненным. Он тонул одновременно в любви и в тоске, но сам еще не понимал этого, и удивленно разглядывал пищащее копошащееся живое существо, отданное в его власть так просто и легко, просто по чьему-то капризу. Можно было чуть сжать ладони, и писк оборвался бы навсегда. А можно было дать молока и попытаться помочь выжить. Помочь или раздавить одним махом. Тут уж как захочешь. Котенок остался у Славы, в комнате, которую отвели им с Сашей (ее отец, кажется, и впрямь надеялся на внуков). Слава назвал котенка Филей и возился с ним все свободное время, когда не работал на участке или не выполнял свой «супружеский долг» с Сашей. Филька рос крепким, игривым и ласковым. Он везде бегал за Славой, мурчал, уткнувшись мордочкой ему в подмышку, топтал лапками, спал у него в ногах. А еще любил запрыгнуть Славе на спину во время секса, давая ему прекрасный повод объяснить, почему у него недостаточно крепко стоит — ну сама ж видишь, Сань, кошак отвлекает. Саша сердилась, но Фильку она тоже любила, так что они терпели. Ну то есть она терпела, а Слава… Слава часто думал, что рано или поздно придется уйти. И скорее рано, пока Саша действительно от него не забеременела. Но он совершенно не представлял, как путешествовать по пустоши с котом. Себя бы он прокормил как-нибудь, а вот кота — нет. Кошки, к сожалению, не травоядные. Пришло лето, холодное, ветреное и сухое. Старики говорили, что когда-то, до катастрофы, летом было тепло, даже жарко, но сейчас оно отличалось от зимы только тем, что не лежал снег. Как-то раз Слава с Сашей вышли из дома погулять и Филю взяли с собой. Вышли за пределы хутора, за ворота, Слава присел на корточки и спустил Филю на землю. Кот настороженно подобрался, задергал хвостом, озираясь, потом заинтересовался каким-то камешком, осмотрительно тронул его лапой. Слава сел на землю рядом, поглаживая Филю по шелковистой спинке, подбадривая его, любуясь его первобытной невинностью. Саша сказала, чтобы Слава не сидел на земле, простудится. Но Слава не обернулся на нее, он все гладил кота, и летнее солнце — беспощадный пустынный убийца — казалось таким обманчиво ласковым, с такой предательской нежностью ласкало лучами его лицо… Вокруг Фили начала расти трава. Филя громко мяукнул, подскочил, смешно завертелся. Трава, как всегда, росла очень быстро: за несколько секунд вокруг места, где сидел Слава, полукругом поднялся сияющий ярко-зеленый ковер. Филя ткнулся мордочкой в нежные тонкие травинки, заурчал и вдруг принялся лопать траву. С таким восторгом, что Слава, несмотря на весь ужас положения, не выдержал и рассмеялся… от счастья. Да, в ту проклятую секунду — тупо от счастья. Это длилось совсем недолго. Слава замолчал, обернулся на Сашу. Она стояла в трех шагах от него и Фильки, прижав обе руки к груди. Её глаза стали огромными, как блюдца. Слава, окончательно опомнившись, смущенно поднялся на ноги. И крайне нелепо попытался затоптать траву, вызвав сердитое шипение кота. — Никому не говори, — неловко выдавил он, не зная, что еще сказать. — Пожалуйста, Сань… Не скажешь? Она медленно покачала головой — Слава уже потом, позже подумал, что это вовсе не было обещанием, а, скорее, жестом неверия. Саша была юной, но вовсе не глупой. Она выросла в пустоши, и хотя и слышала множество сказок, придуманных отчаявшимися людьми, но не верила ни в одну из них. И не поверила бы, если бы не увидела своими глазами. Славе вдруг захотелось сказать ей: бежим. Бежим вместе, прямо сейчас. Нас с тобой я прокормлю. Давай бросим все, тебя здесь ничего не держит, мы ведь могли бы… Он бы так и сказал (а она, может, даже и согласилась бы), если бы был нормальным пацаном. Но нет, к сожалению. Слава им не был. И всякие Вадики его всегда волновали куда больше всяких Саш. Так что не Сашу надо было хватать в охапку, а Филю. И бежать. Сразу. Но Славе не хватило духу. Он уже привык к тому хутору, к его обитателям. К Саше. К Филе. К нормальной жизни. Она разбудила его той же ночью, тряся за плечо и в слезах бормоча: «Прости. Прости, Слав, тебе надо уходить, сейчас…» Слава не стал задавать вопросов. Вскочил, схватил свой рюкзак, который по давней, вбитой отцом с детства привычке всегда держал собранным у кровати. Сгреб с постели сонного Фильку, чмокнул в нос. Посмотрел на Сашу, таращившую на него заплаканные глаза. Её на прощанье целовать не стал. Просто молча вышел. И весь следующий день шагал почти без остановок, так быстро, как мог, чтобы оторваться от возможного — неизбежного — преследования. На хуторе не было никакого транспорта, не было и лошадей. Только это его, наверное, и спасло. Чёрт, ну вот, не уснет же теперь до утра. Стоило опять всё это в памяти ворошить? И расстраиваться заново, как будто вчера всё было? Да и с чего расстраиваться? Ничего нового. Везде всегда одно и то же. Скоро Слава найдет новое место и будет более осторожен, вот и все. Он все-таки уснул почти перед самым рассветом. Часа через три встал, еле продрав слипшиеся глаза. На завтрак денег уже не осталось, а вырастить себе он ничего не мог — рядом было слишком много людей. Слава сложил спальник, повесил на спину рюкзак и, переступив через несколько храпящих вокруг потухшего костра тел, вышел на дорогу, петлявшую сквозь пустошь. Он не заметил две фигуры, отделившиеся от спящих и незаметно двинувшиеся за ним следом. Слава шел вперед, не оборачиваясь. Только так он мог выживать.