Я посажу в тебе сад

— Мирон Янович, тут беженцы. Примете сейчас или пусть ждут за воротами? Мирон оторвал взгляд от гроссбуха, который без малейшей радости изучал последний час, протер пальцами уставшие от напряжения глаза. — Сколько их там? — Четверо. Мужчина, женщина, старушка и маленький мальчик. — Насколько маленький? — Лет пять. — Ага, — вздохнул Мирон. — Ну, проведи их в приемную тогда. — К вам еще Илья просился, говорит, есть важный разговор. — Подождет. Или нет, скажи ему, чтобы тоже в приемную подошел. — Как скажете. Секретарь скрылась за дверью. Мирон вытянул ноги под столом и руки — над ним, переплел пальцы, громко и противно ими хрустнул. Женя терпеть не могла, когда он так делал, кривилась, так что он старался зря ее не раздражать. Лучше вообще никого не раздражать зря, потому что никогда не знаешь, что случится завтра и где окажетесь вы оба, и не будет ли твое выживание зависеть от человека, с которым ты погрызся накануне по самому пустячному поводу. Эта осмотрительность, которую некоторые (их было немного) называли трусостью, не раз приносила плоды, и в повседневном общении, и в дипломатических переговорах, которые Мирону Фёдорову, руководителю научно-исследовательской базы «Империум», приходилось вести куда чаще, чем ему бы хотелось. Он снова посмотрел на гроссбух и покачал головой. Если бухгалтер ничего не напутал, то дела плохи. Последний год они еле сводили концы с концами, и вот сейчас, похоже, настало время «ч». Поставки продовольствия, органических материалов и почвы оставались на прежнем уровне, спрос на них не падал, а даже рос. Но лаборатория больше не могла удовлетворять этот спрос. Практически вся деятельность НИИ велась в тепличном блоке и целиком от него зависела: там следовало поддерживать температурные и световые режимы, обеспечивать ирригацию и удобрение, следить за качеством почвы, учитывать сотни других мелочей, в которые Мирон уже не вникал — он был управленцем, а не технобиологом. Конечно, это было далеко от того, на что лаборатория была способна в прежние времена сорок лет назад, до катастрофы. Большая часть оборудования, особенно электронного, с тех пор пришла в негодность, а то, что осталось, постоянно выходило из строя и требовало ремонта. А хуже того — запчастей, которые теперь практически невозможно было достать. Мирон периодически отправлял торгово-исследовательские экспедиции в пустошь, на охоту именно за запчастями. Что-то удавалось купить, что-то найти на заброшенных складах, но такие вылазки все реже и реже заканчивались удачей. Не говоря уж о том, насколько они были опасны для тех, кого Мирон в них отправлял — шансы вернуться были пятьдесят на пятьдесят. Как говорится, либо вернёшься, либо нет. Как результат, они теперь целиком зависели от работы старого изношенного оборудования и пары таких же старых генераторов, работавших на солнечных батареях. И этого не хватало. Урожай томатов в этом сезоне уменьшился в полтора раза, в сравнении с предыдущим, то же было с укропом. Ян говорил, что нужно высаживать менее требовательные к условиям культуры, а Илья возражал, что большинство этих «менее требовательных» культур гораздо сильнее поглощают радиацию, чем более привередливые. «Мы вырастим акр картошки, которую нельзя будет есть — кому это поможет?» — спрашивал Илья. А Ян возражал, что есть эту картошку самим совсем не обязательно, пока на нее есть спрос извне… Мирон эти разговоры пресекал на корню. Не только потому, что обеспечивать людей продовольствием, загрязненным радиацией, значило попросту травить их и шло вразрез со всем, что Мирон пытался делать последние десять лет. Но куда в большей степени потому, что такая афера не осталась бы незамеченной. Если люди Ресторатора или Хайда начнут массово болеть после употребления пищи, предоставленной НИИ «Империум», у любого хватит смекалки сложить два и два. И тогда ответ потребуют с Мирона. И со всех людей, которых он собрал под своих началом. Со всех восьмисот сорока двух людей. Не считая тех четверых, кто к ним, возможно, сегодня присоединятся. Или нет. Приемной была обычная комната с продавленным диваном, журнальным столиком и парой колченогих стульев. Древняя, еще довоенная мебель, теперь из дерева и фанеры не производят ничего, а если и производят, то нежатся на такой мебели местные нувориши вроде Антона Забэ. Мирон обходился малым, и его посетителям — точнее, просителям — приходилось следовать его примеру. Их в самом деле оказалось четверо, и выглядели они так, словно перевидали все и дошли до крайней степени отчаяния. Но почти все беженцы так выглядят, нечему удивляться. Они встретили его стоя. Мирон нейтральным тоном поздоровался и предложил старой женщине и ребенку сесть на диван, а супружеской паре (он понял, что они супруги, по тому, как близко они держались друг к другу) указал на стулья. Сам он остался стоять, глядя на них сверху вниз привычно оценивающим, чуть прищуренным взглядом. — Я Мирон Фёдоров, — сказал он. — Лидер поселения «Империум». Кто вы? — Я Борис, это моя жена Елена, ее мать Наталья Ильинична и наш сын Даня, — представил всех мужчина, воровато озираясь на жену — как, все правильно сделал? — Где вы жили до сих пор? Почему пришли к нам? Они принялись рассказывать. Обычная история — перебирались из одного поселения в другое, сначала их согнали с насиженного места Защитники, не удовлетворенные размером собранной дани, а потом — одна из многочисленных банд, рыскавших в пустоши. Мирон слушал вполуха, внимательно наблюдая за женщиной. Она казалась ему главой семейства, судя по тому, как она ровно держалась и как озирался на нее муж, но почему-то они решили это от него скрыть. И это уже не располагало в их пользу. — Кто вы по профессии? — продолжал Мирон допрос. — Чем сможете быть полезны общине? — Муж разнорабочий, а я инженер-биолог, — быстро — слишком быстро –ответила женщина. — Мама тоже была биологом, но сейчас у нее… у нее некоторые возрастные трудности… — Альцгеймер? — сухо спросил Мирон, бросив короткий взгляд на старую седоволосую женщину, мелко трясущую головой над сложенными на коленях руками. Сидящий рядом с ней мальчик смотрел на Мирона в испуге, но в тоже время и с любопытством. Мирон глянул на него тоже и отвернулся. Он плохо ладил с детьми и не понимал их. Со взрослыми хотя бы можно договориться. — Значит, вы биолог? Где вы получили образование? — В Московском биотехнологическом. — Еще до войны? — изумился Мирон. — Сколько же вам лет? — Шестьдесят один, — твердо ответила женщина. — Да вы превосходно сохранились! Я бы не дал вам больше сорока пяти, ну, максимум пятьдесят. А матери вашей тогда сколько, выходит? За восемьдесят? Мужчина снова встревоженно оглянулся на жену. Та ответила спокойно и даже слегка презрительно: — Я работала в лаборатории на проекте с выведением устойчивых к радиации культур. Это был третий курс университета. Когда рвануло. Опыта у меня мало, но он есть. И знания тоже. — Вы же понимаете, что это легко проверить? — Конечно. В дверь коротко постучали. Вошёл Илья, и Мирон кивнул ему. — Ты кстати. У нас тут редкостный улов: инженер-биолог из Московского биотехнологического. Опыт работ по выведению радиационно-устойчивых культур. Илья присвистнул. Глянул с уважением на мужчину, тот стушевался. — Не он. Она, — холодно сказал Мирон, и Илья с не меньшим, а то и большим уважением глянул на женщину. — Ну надо же, успели еще выучиться? Застали профессора Теремковского на кафедре микроорганизмов? — Нет, не застала. — Ну да, ну да… А вы помните еще что-нибудь из университетского курса ботаники? Ну, скажем, систематику растений и отличие низших растений от высших. Он задал еще несколько вопросов, на все женщина отвечала спокойно и уверенно. Только раз или два сбилась, и Мирон заметил, как она быстро, словно инстинктивно, бросила взгляд на мать, которая все равно не могла ей ничем помочь. — Послушайте, — сказала Елена, когда экзамен закончился. — Я понимаю, что лишние рты вам здесь не нужны. Они нигде и никому не нужны. Но я уверена, что могу быть вам полезна. Не думаю, что у вас осталось много людей с биологическим образованием и хоть каким-то опытом работы в лабораториях. Я участвовала в… — Тема вашей курсовой работы? — перебил Мирон. — Диплом вы не защитили, как я понимаю. Но курсовые-то писали? До третьего курса? Женщина осеклась. — Я не помню, — проговорила она наконец. — Прошло много лет. Это было что-то… что-то про фотосинтез хвойных растений. — А я вообще нигде не учился, — вздохнул Мирон. — Хотя, говорят, кое-где до сих пор можно найти функционирующие университеты. — Наверное, очень далеко отсюда, — заметила Елена, и Мирон кивнул: — Да уж, не близко. Я обдумаю ваши кандидатуры. У нас не так много места и спальных коек. — Нам бы хватило одной, для мамы. Мы с мужем можем спать на полу. А Даня… — Я сказал, что обдумаю. Ответ получите завтра утром. Сегодня у вас в любом случае есть возможность выспаться и поесть. — Бесплатно? — вырвалось у мужчины. Мирон подавил очередной вздох. Десять лет, а он все не может к этому толком привыкнуть. — Да. Первая ночь — бесплатно. Мужчина взял за локоть старуху, помогая ей подняться. Мальчик, за все собеседование не проронивший ни слова, вскочил и вдруг выпалил: — А это правда, что у вас тут живет Садовник? — Даня! — шикнула на него мать. Мирон посмотрел на мальца. Глаза по-детски невинные, но цепкие. Такие мальчишки, если вдруг оказываются без родни, как правило, не пропадают — примыкают к бандам или группировкам, эксплуатирующим детский труд. Хотя мало кто из таких детей доживает до совершеннолетия. Мир жесток. Но разве эта планета знала времена, когда он бывал другим? — Садовник — это тот парень, из-под пальцев которого растут цветы? — уточнил Мирон, а когда Даня радостно закивал, огорошил его ответом: — Нет. Никогда его не встречал. Что-нибудь еще? — Простите его, он ребенок, наслушался сказок, — затараторил Борис, и Мирон раздраженно махнул на дверь. Когда семья скрылась, Илья сказал: — Ты же все понял сам, да? — Да, — кивнул Мирон, садясь на продавленный диван. — Она лжет. В общем-то я и без твоего экзамена это увидел. Слишком заученно тараторит. И слишком муженек на нее озирается. — Она точно где-то училась биологии. Но знания поверхностные, чисто академические. Сильно сомневаюсь, что она хоть раз ступала в теплицу сама. Я спросил, какой тип искусственного освещения использовался в ее лаборатории, она назвала тот, что положен по стандарту. Но на самом деле такие не использовались в реальных лабораториях еще с конца прошлого века из-за низкой эффективности. — Ее мать могла там работать, — согласился Мирон. — Наверное, у них осталась пара книг по биологии. Это лучше, чем совсем ничего. С нее будет толк, как думаешь? — Она соврала, — пожал плечами Илья. — Решай сам. Решай сам. Чёрт, Мирон так часто слышал эту фразу, что она въелась ему в подкорку. Где брать новые запчасти для разваливающегося от времени оборудования? Решай сам. Где брать топливо для машин? Решай сам. Как утихомирить разбушевавшегося Ресторатора, недовольного урезанием поставок за прошлый сезон? Где найти место для нескончаемого потока людей из пустоши, приходящих в «Империум» в поисках крова и шанса на выживание? Кому из них этот шанс дать, а кого вышибить за порог — пусть крутятся как умеют или подыхают в радиоактивной пустыне? Сам решай, Мироша. Всё сам. — Четыре рта, — сказал он. — Одна недоучка-теоретик, один разнорабочий, больная старуха и ребенок. Выбор очевиден. — Да уж, — криво улыбнулся Илья. — Очевиден. А потом ты еще возмущаешься, почему у нас опять дефициты по всем статьям, и винишь в этом почему-то Яна, а не свою мягкотелость. — Не зли меня, Илья, — нахмурился Мирон. — А то что? Покусаешь? Ладно, я скажу Жене, чтоб подыскала этой семейке уголок. Но если хочешь знать мое мнение, принимать их не стоит. Они врут. — Все врут. Если хотят жить. Илья сердито хмыкнул, то ли принимая его правоту, то ли решив — в очередной раз, — что с Мироном совершенно бесполезно спорить. — Ты хотел о чем-то со мной поговорить? — Да. Плохие новости. Даже две. — Господи, опять? — простонал Мирон. — А хорошие будут когда-нибудь? Ну разочек? — Вряд ли из моего ведомства. Это стронций-90. Первая плохая новость. — А что он? — Растет, сука. В свежих образцах моркови, которые мы высадили в этом сезоне. В два с половиной раза превышает граничную норму. — Но ведь… погоди, откуда? Ты проверял почву перед посевом? А семена? — За дурака меня держишь? Я даже посрать хожу с дозиметром в зубах, — сердито бросил Илья. — Конечно, я все проверял. Три раза. Почва и семена были в пределах нормы. Но это еще не все, есть вторая плохая новость: цезий-137. И вот это совсем хреново, Мирон. Там не просто урожай коту под хвост, там нужно проводить антирадиационную обработку всего помещения и оборудования. И то я бы не совался к нему ближайшие пару лет. — Блин. Илья, откуда? Что происходит? — Не знаю. Возможно, дело в воде, которую мы используем для ирригации. Где-то могло произойти вторичное загрязнение одного из подземных источников, которыми мы пользуемся для орошения. Ты же знаешь, невозможно проконтролировать их все, у нас нет на это ресурсов. — И что теперь? Ты хочешь сказать, что весь урожай в этой теплице придется списать? — И урожай, и, возможно, часть оборудования. Если его не получится очистить до приемлемого уровня, чтобы с ним можно было продолжать работать. Мирон похолодел. Уничтожить оборудование, которому нет и не может быть замены? Лишиться целой теплицы? У них и так осталось всего восемь. Если так пойдет дальше, перед Мироном встанет вопрос не о том, как удовлетворить растущие требования капризных заказчиков, а о том, как прокормить собственное поселение. Сам «Империум». Черт бы его побрал. — Он прав, — сказал Мирон, потирая переносицу. — Кто? — Мальчишка. Даня. Глаза его, кстати, мне не понравились, такие же хитрые и наглые, как у мамаши. Вырастет ублюдком, нутром чую. Но он прав. — Да в чем? — В том, что нам позарез нужен Садовник. Илья какое-то время молчал. Потом скупо улыбнулся. — А, — констатировал он. — Понял. Шутка. В общем, надо решать что-то с этой теплицей, Мирон, и быстро. Я в любом случае советую тебе закрыть ее немедленно. Туда нельзя пускать людей без антирадиационных костюмов. — Я понял. Скажи Жене про семейство. Когда устроит их, пусть позовет Яна, и все вместе приходите в мой кабинет. Будем думать. Должен быть какой-то выход. Мирон поднялся и шагнул к двери. — Он бы все равно не помог. Сделал бы только хуже, — сказал Илья ему в спину. — А? — обернулся Мирон. — Садовник. Я сам пару раз думал… ты пойми меня, я, конечно, ученый и не верю в сказки, но все мы временами становимся идиотами и немного мечтаем, да? Так вот, из этого ни хрена бы не вышло. Даже если и правда существовал бы человек, обладающий даром выращивать растения силой мысли. — Почему? — с любопытством спросил Мирон, и Илья пожал плечами. — Да потому что его захотели бы заполучить сразу все. И началась бы война. Мирон обдумал это. Полезно было порой обдумывать такие вот несусветные глупости, напрочь оторванные от жизни, чтобы на миг, всего на миг отрешиться от поганой реальности, с которой нихрена не знаешь, что делать. — Определенно, — сказал Мирон наконец. — Хорошо, что это просто легенда. — Ага. Хорошо.