Я посажу в тебе сад

Та ночь стала последней, проведенной Славой в его квартире. На следующее утро он перебрался к Мирону. Хотя квартиру Мирон все равно оставил за ним. Слава этому немедленно возмутился: — Подожди, зачем? Там минимум двоих людей можно поселить, а то и троих. — Можно. Но не нужно. Я хочу, чтобы у тебя остался собственный угол. — Да зачем? И хотя это было нереально приятно, вот просто внутри все сжималось от упоения, что Слава готов жить с ним и искренне не понимает, зачем нужны запасные варианты, Мирон терпеливо пояснил: — Чтобы у тебя было место, куда ты сможешь свалить на пару дней, хлопнув дверью, когда мы будем ругаться. — Да не будем мы ругаться. — Будем. У меня отвратительный характер. Илью с Яном спроси. — Всё равно, это неправильно, — упрямо сказал Слава. — Тут вечно все твердят, как мало места в общине, и что это место надо заслужить. А тут ты мне лишнюю жилплощадь даришь. Между прочим, это называется коррупция! — Ага, я подарил своему любовнику квартиру площадью аж целых девять квадратных метров. Теперь меня ждёт импичмент. Как удачно, что я диктатор, а не президент. — Блядь, Мирон, ну я же серьезно. — Я тоже. Вот видишь, мы уже ругаемся. В конце концов Мирон его уломал, хотя Слава ворчал и дулся еще какое-то время. Но быстро оттаял. Он вообще был отходчивым, мягким и неконфликтным: если ему было хорошо, если он чувствовал себя в безопасности, если его окружение не вызывало в нем протеста и чувства попранной справедливости, то он становился абсолютно безмятежен. Это было так не похоже на самого Мирона, который вечно жаждал приключений на свою задницу, а если неделя проходила спокойно, начинал суетиться и искать себе новых забот. С другой стороны, именно эта неуемная жажда вечной деятельности, движухи, свершений и делала его тем, кто он есть. Так же, как Славина безмятежность, которой он так долго был насильно лишен, делала его собой. Мирон распорядился принести в спальню еще одну кровать, и они придвинули ее вплотную к первой. Между кроватями образовалась неуютная дырка с обнаженными деревянными боковинами. Слава заткнул ее свернутым вязаным пледом Зои Васильевны. Получилось символично, но не очень удобно. — Надо двуспальную нам раздобыть, — деловито сказал Мирон, недовольно оглядывая помещение. Твою мать, он никогда не жил с кем-то вместе, как-то в голову не приходило, что для этого нужны особенные условия. — И тумбочку еще одну надо, с другой стороны. Вторую лампу на нее. И, наверное, шкаф побольше. — Да у меня шмотья никакого нет, только общинные вещи, — возразил Слава, и Мирон бросил: — Теперь они твои. — Мирон! — Тебе опять напомнить, что в «Империуме» диктатура, а не демократия? Не нравится — вали нахрен. Мирон нарочно грубил, потому что, честно говоря, ему было ужасно неловко от того, как прошла предыдущая ночь. Их первая ночь. Их первая, нахуй, брачная, нахуй, ночь. Столько соплей, телячьих нежностей, сюсюканий и всего такого, чего в пустоши просто нет как класса — все слишком заняты борьбой за выживание. А тут Мирон раскис, как оставленный на солнце кисель. Ужасно. И стыдно. И так дьявольски хорошо, что никакими словами не передать. Следующую ночь они провели вместе на сдвинутых кроватях, но почти не спали: безостановочно занимались любовью. Славина анальная девственность, к счастью, не делала из него совсем уж зажатую овечку. Он даже порывался немного доминировать — заметно было, что привык спать с женщинами и быть сверху. Но с мужиком он хотел быть снизу, это тоже было видно невооруженным глазом. Мирон брал его за ту ночь не меньше пяти раз: сверху, сзади, на одном боку, на другом, закинув его ноги себе на плечи, растянувшись на нем сверху и обхватив руками его вытянутое, податливое тело, целуя его без конца. Слава тащился от минета, хотя сам, конечно, делать его не умел (Мирон подозревал, он даже бабам своим никогда не отлизывал, было в нем что-то слишком невинное), и Мирон не торопил события. Пока он просто показывал Славе, что умеет сам, открывал ему прекрасный мир ебли между двумя мужиками. Слава впитывал быстро, как губка, а в конце урока оставался выжатым, как тряпочка. И обалдело счастливым. Мирон просто физически ощущал, какой он теперь счастливый — так же, как раньше физически ощущал его страдания и боль. Вообще то, что происходило между ними, временами казалось слегка пугающим. Эти ощущения Мирона, такие острые, такие яркие; то, как он тянулся к Славе с первого же их зрительного контакта на торгах, и то, как безошибочно понимал, что Слава чувствует и как с ним нужно себя вести. Самым удивительным было то, что им почти не требовались слова. А ведь именно слова, бесконечный продуманный треп, был коньком великого Оксимирона. Хитрожопого жида, которого так часто, и так напрасно, недооценивали его противники. Может, все дело в том, что Слава не противник? С ним не нужно играть словами, заманивать, опутывать сетью непререкаемых аргументов. Мирон просто знал, что он испытывает, в чем нуждается, и изо всех своих сил старался ему это дать. Как-то раз Слава заговорил про ту ночь в доме Забэ. Началось с того, что он расспрашивал, кто стрелял в Мирона. Услышав описание того парня, сильно нахмурился. Пробормотал: — Значит, он оказался в итоге на свободе… Как раз то, чего он меньше всего хотел. — Слава помолчал и вдруг добавил: — Я слышал твой голос, когда лежал в клетке. Мне все уже было похуй, но ты меня позвал, и я как будто очнулся ненадолго. Наверное, это было прямо перед тем, как он в тебя выстрелил. Мирона это так поразило, что он не нашелся с ответом. Ведь он не звал тогда Славу вслух. Хотел позвать, выкрикнуть его имя — но не успел. Он сделал это мысленно как раз в момент выстрела. И Слава… услышал? Услышал, блядь, его мысли? Всё это реально пугало. Конечно, Слава — чудо Господне, но иногда от того, до какой степени он чудо, становилось жутковато. Впрочем, такое, как тогда у Забэ, между ними случилось только один раз. И слава Богу: Мирон бы не вынес, если бы Слава еще и читал его мысли. Хотя то, что сам он, похоже, умеет читать Славины чувства, его не слишком смущало. Потянулись зимние месяцы, обычно такие унылые, бездеятельные, наполненные раздражающей праздностью, а сейчас — бесконечно прекрасные. Они со Славой почти не выходили из своих комнат, только гуляли иногда. Мирон даже еду им в постель таскал: они никак не могли друг другом насытиться. И не только друг другом, а вообще теплом и счастьем, которое разливалось вокруг них. Конечно, скоро просочились слухи, и через пару дней о них узнало все поселение. Момент был, по правде, довольно опасный. В пустоши гомосексуализм порицается, в большинстве других поселений это могло даже стать поводом для смещения лидера и замены его другим, «настоящим мужиком». Но только не в «Империуме». Во-первых, Мирон неоднократно доказал своим людям, что он «настоящий мужик», независимо от того, с кем ебется — он десять лет доказывал им это и полностью убедил. Во-вторых, принимая решение о том, пустить ли к себе новых беженцев, он всегда прикидывал степень потенциальной угрозы, которая может исходить от них лично для него. Мирон был диктатором «Империума», но не тираном, и всегда существовал риск, что однажды появится кто-то более жесткий и харизматичный, кто захочет отнять у него власть. Поэтому таких людей Мирон в «Империум» просто не допускал. Об этом «фильтре» не знал никто, даже Илья с Яном; если бы узнали, поняли бы, что он вовсе не такой хороший человек, каким они его считают. Но Мирон слишком любил «Империум» и власть — и саму по себе, и то, что посредством власти мог делать для других людей. В этом был смысл всей его жизни. Он готов был на все, лишь бы это сохранить. Ну и в-третьих, и может быть, в-главных, дело было в самом Славе. За те три месяца. что он прожил в «Империуме», его все полюбили. Кроме, разве что, Ильи, который все еще злился — больше даже на Мирона за то, что он так и не отступился от своей идеи-фикс, чем на самого Славу. Все знали, что Слава — тот, кого когда-то называли Садовником, но негласным приказом Мирона само этот слово в «Империуме» стало табу. Слава Карелин был просто одним из них — работал с ними рядом, ел, отдыхал, пил водку в пивной, толкался в толпе на общем праздновании Нового Года, когда Мирон, по устоявшейся традиции, обратился к собравшимся поселенцам с речью и лично запустил пару разноцветных ракет. Слава стал одним из них, он приносил пользу общине. И еще он приносил очевидную пользу строгому Мирону Яновичу, который с его появлением стал как-то помягче и даже перестал рычать на случайно подворачивающихся под ноги детей. Короче говоря, все смирились. Вскоре после того, как Слава перебрался к Мирону, пришел Илья и сказал, что Мирону надо кое на что посмотреть. Голос у него был странный, и на присутствовавшего там же Славу он смотреть избегал. Мирон ощутил тревогу. Илья не раз выказывал опасения, что Слава может плохо повлиять на поля в теплицах. Считал, что риск слишком велик, особенно после того, что Слава вытворил в свой самый первый день в «Империуме». Но с тех пор прошли месяцы, и всё ведь было в порядке… Мирон спустился с Ильей вниз; тот наотрез отказался что-либо объяснять по дороге, только бросил: «Сам увидишь». Они прошли за здание НИИ и остановились возле теплицы с томатами, находившейся прямо под зданием, напротив окон Мирона. — Этого пока никто не видел, — проговорил Илья ничего не выражающим тоном. — Я обнаружил утром, и на всякий случай на сегодня отменил все смены. Он отпер дверь теплицы, и Мирон с замиранием сердца ступил внутрь. В глубине души он знал, что там увидит, но все равно выдохнул всей грудью и, споткнувшись, застыл на месте. Он никогда раньше не видел, как Слава это делает. Не считая злосчастного лимонного деревца. Он даже не думал, что это так… так… Изумительно. Кусты томатов, еще вчера не поднимавшиеся от земли выше, чем на тридцать сантиметров, теперь вымахали на метр. На каждом краснели гроздья плодов: крупных, сочных, с ярко-алой, чуть не трескавшейся от спелости кожицей. Листья стали ярче и зеленее, так что теплица буквально сияла мягким изумрудным светом. — Я еще не брал образцы, — сказал Илья. — Но, думаю, в них не обнаружится никаких следов радиации. — Он помолчал и добавил: — Слава что, приходил сюда? — Нет, — ответил Мирон. Он все еще оглядывал теплицу, не в силах поверить своим глазам. — Мы вообще из спальни не выходим. — Масло, вижу, и впрямь пригодилась, — проворчал Илья, и Мирон, не удержавшись, врезал ему подзатыльник. — Это не твое собачье дело! — Ну да, конечно, не мое, — ядовито сказал Илья. — Это ж не ко мне ты в одиннадцать вечера ворвался с криками, что тебе срочно нужна смазка, полцарства за смазку, блядь. — Заткнись, — бросил Мирон, краснея. — Ты мне друг вообще или кто? Не говори об этом больше никогда. — Ладно. Ну и что нам со всем этим делать? — Ничего, — решительно сказал Мирон. — Вообще ничего. Сделаем вид, как будто этого не было. — То есть? — Ну поперли саженцы, и отлично. Значит, ты у нас гений, идеально подобрал режимы, а твои новые удобрения — вообще бомба. — То есть ты хочешь это просто скрыть? — Нечего скрывать, Илья. Это сделал не Слава. — Как не Слава? — по-настоящему удивился Илья. — А кто тогда? Но это был неправильный вопрос. Не «кто», а «что». И Мирон не мог на него ответить. Он знал, что именно происходит со Славой, что представляют из себя его удивительные способности, с того дня, когда увидел его на ферме Ресторатора — когда Слава попытался вырастить пшеницу и не смог. Со своим странным, полумистическим умением чувствовать Славу, Мирон и природу его дара тоже чувствовал. Только, как и всё прочее между ними, это было очень трудно оформить в слова. Он твердо знал, что Слава растит траву не руками, и убивает ее тоже не руками — знал еще до того, как засохло лимонное дерево. Но это не Слава его убил. И не Слава убивал траву на обочине, когда, шатаясь, брел от «Империума» прочь, задыхаясь от страха и тоски. Слава был… ну, чем-то вроде проводника. Нечто пришло в этот изгаженный, грязный мир, нечто хорошее, доброе, имя чему было «надежда» и «жизнь», и еще что-то, для чего в русском языке не существует слов. И это нечто нашло человека, через которого могло явить себя. Слава не обладал никаким особенным даром — он сам был даром этому миру. Именно поэтому совершенно не мог все это контролировать. Его попытки растить траву волевым усилием отчасти срабатывали, но очень сильно его истощали, до такой степени, что его тело начинало разрушаться. Потому что это было неправильно, не так это всё работало. Слава не мог по своей прихоти вырастить сад или уничтожить его. Как не может по собственной прихоти вырасти дерево: оно рождается из семени, набирается сил, растет, крепнет и плодоносит на ярком солнце, в подходящей почве, под потоком воды. А без солнца, без воды, на холоде дерево сохнет и умирает. Правда, известная только Мирону, заключалась в том, что Слава не был Садовником. Он был садом. Мирон никому не сказал о чуде, случавшемся в теплице; даже Славе ничего не сказал. Они просто продолжали жить и любить друг друга. Со временем и в других теплицах произошло то же самое — то, что Мирон теперь называл про себя «Славиным сиянием». Зимой обычно они только поддерживали растения, но в этот раз собрали урожай, а к концу февраля все культуры дали уже новые завязи. И плоды были чисты от радиации. Илья сказал, что если так пойдет дальше, можно будет отключить оборудование. Славино сияние было и солнцем, и водой, и удобрением — всем. — Ладно, — неохотно сказал Мирон, — давай пока отключим. Заодно профилактический ремонт проведем. — Ты же не думаешь, что так будет теперь всегда? — Конечно, не думаю. Потому и говорю: оборудованию нужен профилактический ремонт. Считай, что нам подарили передышку. Заодно отправим еще людей на поиски новых запчастей. В начале марта за стенами «Империума», там, где землю не укрывал асфальт, стала пробиваться трава. Обычно она не показывалась раньше мая, но теперь пробивалась сквозь лежалый, еще не растаявший снег, ослепительно яркая на его сером фоне. Однажды Мирон услышал, как кто-то из детей кричит, что нашел подснежник. И откуда только знает, что это именно подснежник? Хотя, может, видел на картинках в старых книжках. Это уже нельзя было дальше скрывать. Слава вышел за ворота, долго сидел на корточках, водя ладонью по зеленому ковру, оглядывая небольшие кусты и ростки проклюнувшихся деревьев, которые тянулись уже метров на двести вокруг «Империума». — Это оазис? — спросил он стоящего у него за спиной Мирона. — Не знаю, — ответил Мирон. — Похоже на оазис. Всё нормально? Слава обернулся на него, слегка хмурясь. С ним всё было хорошо, Мирон это знал, просто Слава был недоволен и… встревожен? — У «Империума» будут проблемы, — мрачно сказал он. И тут Мирон понял, что он на сто процентов прав. Следовало все как следует обдумать и не спешить, хотя теперь, когда такое происходило, время стало поджимать. Но Мирон все-таки обратился к Биг Боссу с просьбой организовать дело как следует. Он не просто хотел провести встречу, он хотел провести ее по высшему разряду: с угощением, хорошей выпивкой, наркотой и девочками. Так, как любит Саня Тимарцев. Бигги, как всегда, показал высший класс, нашёл помещение и все устроил, причем так, что по пустоши не пошли сплетни. Приезжая на встречу, Мирон волновался, как при своем самом первом контакте с Ресторатором десять лет назад. Теперь от этого зависело так же много, как тогда. — Ну здравствуй, здравствуй, Мирон Янович, — протянул Ресторатор, пожимая ему руку. Они не виделись с тех пор, как Мирон пытался убедить его снять свой ультиматум, и расстались тогда не очень хорошо. — Тебя, похоже, можно поздравить. Судя по тому, что я слышал. — Давай обсудим это за ужином, — предложил Мирон, и Ресторатор спорить не стал. Последние полгода, после разгрома поместья Забэ, Мирон стал его главным поставщиком опиума. Запасы, правда, подходили к концу, и это тоже была проблема, которую им предстояло обсудить. Но начать следовало с другого, более важного. Со Славы. И так Саня Тимарцев, циничный, жестокий и хитрый лидер самого могущественного поселения в пустоши, стал первым после Мирона человеком, который узнал о Славе всю правду. Мирон старался говорить простыми словами, максимально доступными для понимания. Ресторатор слушал его, попыхивая кальяном и не перебивая. Когда Мирон закончил, он помолчал. — Ты хочешь сказать, — проговорил Тимарцев наконец, — что он теперь будет делать это только для тебя. И ни для кого другого в пустоши. Так? Мирон тяжело вздохнул. Как же трудно всё это объяснить тому, кто в принципе не оставляет в своей картине мира места для понятий «добро» и «зло». — Не конкретно для меня. Просто для того, с кем он будет счастлив. Так это работает, Саня. Это зависит напрямую от того, счастлив он или нет. — Но я с ним хорошо обращался. Не обижал. И для меня он растил. — Знаю. Он, кстати, зла на тебя не держит. Из всех, в чьих руках он побывал, от тебя он меньше всего пострадал. Но он не может это контролировать, Сань, а если и пытается, то истощается очень быстро. Он растил для тебя поля, но делал это через силу, с огромным трудом, и потом его как заклинило. Если бы его тогда не похитили у тебя, он бы все равно больше не смог ничего растить. Ты же знаешь, что он потом сотворил с коковой плантацией у Забэ. — Мне кажется, ты меня наебываешь, Мирон Янович. Вот есть такое ощущение. — Нет. Саня, клянусь, я тебе не лгу. Это правда. Слава растит, когда счастлив, и чем больше он счастлив, тем сильнее проявляется его дар и дальше распространяется. А когда он несчастен, когда ему больно, растения вокруг него умирают. И он не может этим управлять. Я понимаю, это звучит, будто какая-то ебаная сказочка, но подумай сам: мы же и так годами считали Садовника просто сказкой. Никто из здравомыслящих людей в него не верил. Но ты своими глазами видел, какое он чудо. Почему ты думаешь, что это чудо работает именно так, как ты поначалу решил? Что такого невероятного я говорю, учитывая, что ты уже сам видел? Ресторатор долго молчал. Мирон дал ему время переварить услышанное. Они заговорили о другом, выпили еще, на коленях у Рестора станцевала стриптизерша. Мирон полулежал в кресле и думал о том, что станет делать, если Ресторатор все-таки ему не поверит. Все теперь зависело от этого: будущее Мирона, будущее Славы, будущее «Империума». Может быть, будущее всего мира. Если Мирон прав. А он знал, что прав. Когда стриптизерша сползла с колен Ресторатора, тот сказал: — Ладно. Я понял. Садовника нельзя принудить, от этого не будет проку ни для кого. А если не принуждать, то прок будет для всех. Так выходит? Мирон еле удержал мучительный вздох облегчения. Только согласно кивнул. — Но это звучит как-то… очень уж по-социалистически, Мирош. Пойми меня правильно. Ты в своем поселении можешь делать, что хочешь. Но как-то так выходит, что ты эту свою гуманистическую хуету навязываешь и мне. Всей пустоши ее навязываешь. — А может, это я не я навязываю, Саша? Может, так просто сложилось? Кто нам навязал ядерную войну? Кто навязал радиацию, анархию, вымирание человеческого вида? Иногда случаются вещи, которые ты не можешь контролировать, будь бы хоть сто раз великим лидером. Они просто случаются, и ты можешь извлечь из них выгоду, но полностью подчинить не сможешь. Потому что они нечто большее, чем ты. — Ну и какую выгоду я могу из этого извлечь? — Это очевидно. Мир станет лучше. Не в социалистическом смысле, — усмехнулся Мирон, когда Ресторатор недовольно поморщился. — Просто в пустоши станет лучше жить. Станет больше провизии, меньше болезней, экология оздоровится, начнет меняться климат. Люди будут реже болеть и умирать, может, наконец-то рождаемость снова превысит смертность. Придется меньше времени и сил тратить на борьбу за выживание, и можно будет начать что-то строить. Что-то по-настоящему большое. — Ты говоришь о государстве? — В том числе. Давай начистоту, в условиях пустоши все наши общины — не больше чем разрозненные племена. Но если мы перестанем ломать головы над тем, чем прокормиться и как защитить свою территорию, появятся другие потребности — в развлечениях, досуге, комфорте, статусе, саморазвитии. А тот, кто сумеет эти потребности вовремя распознать и удовлетворить, сумеет подняться на высоту, которая сейчас кажется в принципе недосягаемой. — То есть создать государство и стать его правителем? Ресторатор был не дурак. Он прекрасно понимал витиеватые и, может, слишком пафосные обороты Мирона. И сразу же переводил их на простой и лаконичный язык политика. Мы возродим политику в этом изуродованном мире, подумал Мирон. Как там говорил Аристотель? Человек — политическое животное. Как это ни цинично, но именно политика отличает человека от обезьяны, а вовсе не палка в руке. В конечном итоге они друг друга поняли. Остаток вечера прошел в обсуждении многочисленных деталей — и уступок, на которые Мирону пришлось пройти. Одной из них была судьба наркоплантаций Забэ. — А он же ко мне приходил тогда, знаешь? — сказал Ресторатор, ухмыляясь и попыхивая трубкой кальяна. — Бедный Антоша. Удрал из поместья, как только ты туда вломился, прыгнул в тачку и сразу ко мне. Молил о защите, даже требовал. А я ему: кто ты, сука, такой, чтобы от меня что-то требовать? Что у тебя теперь есть? Чем ты мне за защиту платить будешь? Короче, я повел себя, как козел, — сокрушенно вздохнул Ресторатор. — Да ладно, не наговаривай на себя, — усмехнулся Мирон. — Ты ведь знал, что это Забэ провернул тот финт с похищением Славы. Еще и поставил тебя в такое положение, что ты не мог ничего доказать. Он наебал тебя, попытался выставить лохом, и ему еще хватило наглости потом просить у тебя поддержки? Ты правильно его нахуй послал. Мог вообще убить. — Я хотел, — хладнокровно сказал Тимарцев. — Когда он свалил, я вышел на дорогу и стрельнул ему вслед из дробовика. К сожалению, промазал. — И где он теперь? — Ну, мои ребята за ним проследили. Он уехал далеко, километров за восемьсот. Хватило ума убраться за пределы моей территории. Там прибился к какой-то мелкой банде. Не пропадет, сучара. Надо было его таки пристрелить. Но хуй с ним, Мирош, не о Забэ речь, а о его бизнесе. Ты же понимаешь, мне, и не только мне, необходимо, чтобы этот бизнес и дальше процветал. И так многие лидеры жалуются, что после разгрома Забэ нормальной наркоты стало не достать. Ты же опиумом снабжаешь только меня, а это мало кому нравится. Мирон уже понял, к чему он клонит. И кивнул. На душе скребли кошки, но то, что он предлагал Ресторатору, невозможно реализовать, не пойдя на определенные компромиссы. Это гнусно, но так устроен мир. Даже если в нем есть место для чудес — так ведь и для грязи тоже всегда найдется. — Наркобизнес надо восстановить. Все теплицы, все поля должны быть приведены в порядок, чтобы выйти на тот же уровень производства каннабиса и опиума. Ты и твои сектанты-ботаники этим займетесь. Чтоб через месяц все было готово. Понял? — Да, Саня. Я тебя понял. — А потом я поставлю туда своего человека, — продолжал Ресторатор сухим и холодным тоном. — Вместо Забэ. Он будет заниматься бизнесом, а вы — производством. — Предлагаю чуть другой вариант: мы все восстановим, а потом обучим твоих людей, чтобы они могли заниматься производством сами. В выращивании мака и каннабиса нет ничего сложного. К тому же так плантации будут полностью независимы от наших специалистов и от «Империума». Это будет бизнес «Версуса». Твоя монополия. — Разумно, — кивнул Ресторатор. — Значит, с этим разобрались. Что касается твоего Славы… А правду говорят, что ты его ебешь? — Правду, — ответил Мирон, не дав сбить себя с толку этим внезапным вопросом. Ресторатор поморщился. — М-да. Думаю, Забэ тоже его ебал. Водилось такое за ним. Но у него Слава почему-то все сгноил, а у тебя вырастил оазис. Волшебный хуй у тебя, Мирон Янович. По-хорошему завидую. — Спасибо за комплимент, Санек, — ответил Мирон с каменными лицом. Дело было сделано. Мирон достиг самого трудного — убедил Ресторатора, а уж влияния Тимарцева хватит, чтобы убедить всю пустошь. Теперь Слава в безопасности. Больше никто не попытается захватить его и использовать: все будут знать, что это попросту бесполезно. Славин дар устроен так, что защищает сам себя. Только много же времени потребовалось, чтобы они, уебки тупые, наконец это поняли. Вернувшись в «Империум», Мирон собрал Илью, Яна и Славу в кабинете и все им рассказал. Все полностью, включая то, что узнал о побеге Забэ, и о выдвинутом условии по поводу восстановления наркобизнеса. Илья поворчал, Ян остался спокойным (он всегда был реалистом и не отличался излишней щепетильностью, как Мирон), а Слава сильно помрачнел, но не стал спорить. Конечно, он был совершенно не рад, что место, где его так мучили, возродится и снова станет процветать. С другой стороны, поселение «Слово» тоже процветает. Как и «Новое Слово», хотя эксперименты Чейни по добыче электроэнергии за зиму как-то подзаглохли. Но мир продолжал жить — так, как привык. Нельзя все поменять в одночасье. Делать мир лучше маленькими шажками, очень постепенно и не спеша — можно попробовать, а по щелчку пальцев — нет. — Только не выращивайте там коку, — угрюмо попросил Слава, и Мирон пообещал ему, что коку — точно нет. После этого всё вернулось в колею. Слава работал в больнице, Зоя Васильевна опять вспомнила про свою гипертонию, оккупировала койку под окном и возобновила тиранию над медперсоналом вообще и Славой в частности. Мирон занялся тем, что обещал Ресторатору — отправил людей на восстановление наркоплантаций и следил за тем, чтобы там все шло нормально. Параллельно он проводил встречи и с другими лидерами поселений, повторяя им то, что уже рассказал Ресторатору. Он верил, что Тимарцев использует все свое влияние, но успех нужно было закрепить для верности. Мирон хотел быть абсолютно уверен, что Слава теперь навсегда в безопасности. Хотя… он был все-таки реалистом, пусть и не до такой степени, как Ян. Поэтому понимал: полной и безусловной безопасности для Славы в пустоши все-таки не будет никогда. Даже если Мирон с Рестором убедят девяносто девять человек из ста, всегда может найтись один отморозок, который решит, что они врут, или просто захочет рискнуть и проверить. Славе нельзя было покидать «Империум», во всяком случае, одному. К счастью, он этого и не хотел. Его всё полностью устраивало. У него не было этого неуемного зуда, как у Мирона, заставляющего периодически хватать мотоцикл и срываться в пустошь, на волю. Славе такая воля была не нужна. Ему нужна была любовь, радость и покой. И Мирон был так счастлив, вот дохуя счастлив, что может всё это ему дать. У них всё шло хорошо, они почти не ссорились — во всяком случае, Слава ни разу не воспользовался возможностью взять паузу и сбежать в свою пустующую квартирку. Их редкие размолвки длились не больше пары часов и всегда заканчивались сексом — нежным, трепетным, упоительным. Однажды, как раз после такого примирительного секса (Мирон не мог даже вспомнить уже, из-за чего они поцапались), они лежали голые в постели: Славина голова у Мирона на коленях, рука Мирона поперек Славиной груди. Солнце светило в окно и кидало косой луч прямо Славе на нос, так что он все время вертел головой. А Мирон, ухмыляясь, пощипывал его за кончик носа, делая вид, словно пытается согнать упрямый солнечный зайчик. — Давай заведем кота, — вдруг сказал Слава. В «Империуме» не было ни кошек, ни собак — их ведь тоже надо кормить, и три-четыре домашних животных съедали столько, сколько один человек, так что Мирон предпочитал брать людей. Но тут он вспомнил то, что кто-то рассказывал о поимке Садовника на торгах у Биг Босса. Гробовщики обнаружили его, потому что он вырастил траву для своего кота. — Мирон? — Я слышу, — проворчал тот. — И молчаливо осуждаю. — У меня день рождения скоро. — Да ну? Когда? — Девятого мая. Хочу кота, — настойчиво сказал Слава и перекатился на бок, ткнувшись подбородком в колени Мирона и с вызовом глядя на него снизу вверх своими бирюзовыми глазищами. В последнее время он начал немножко наглеть, и когда ему чего-то хотелось, прямо об этом говорил. Что-то типа «отсоси мне, Мирош», или «вылижи мне задницу, Мирош», или «так чаю хочу, а вставать западло, мне на смену через час». Мирону это нравилось: он не мог видеть Славу забитым, затравленным, боящимися пикнуть лишний раз. Пусть уж лучше немного обнаглеет. Тем более что ничего такого уж сверхъестественного он не просил… до сих пор. Слава протянул руку и скользнул пальцами Мирону под мошонку. Погладил, перекатывая его яйца между своими длинными прекрасными пальцами, потерся щекой о его промежность. — Ну пожалуйста. — Блядь, я не могу тебе отказать, когда ты так делаешь! Засранец! — Хочу котика-а, — промурлыкал Слава, скользя губами по внутренней стороне его бедра к паху, и Мирон выдохнул: — Спасибо хоть не детей. — Не всё сразу. Начнем с кота. А там… мало ли в пустоши сирот… — Слава! Блядь! Ты… — выпалил Мирон, сердясь и смеясь, но Слава уже перекатился на живот, сжал его мошонку в пальцах и втянул в рот его член, сладко, глубоко. Он очень хорошо этому делу научился — как и в любом другом, главным был искренний энтузиазм и практика. Мирон принес ему кота через пару дней. Без предупреждения, просто вошел в комнату, когда Слава валялся на кровати, читая книжку, и опустил ему на живот пушистый серый комочек. Слава уронил книжку, ахнул, сел, инстинктивно придерживая котенка ладонью, чтоб не скатился. Котенок был совсем маленький, пару месяцев от силы. Он чихнул Славе в ладонь и растерянно мяукнул. На следующий день оазис вокруг «Империума» расширил радиус еще на тридцать метров. Мирон боялся даже подумать, что будет, если они действительно усыновят сиротку. Хотя он все-таки надеялся, что насчет этого Слава пошутил. Ян прав, у Славы довольно стремное чувство юмора. Они вышли за ворота вдвоем, прогулялись по дороге, вдоль которой шелестела листва, слушая заливистое пение птиц в ветвях. Никогда раньше Мирон не слышал, чтобы пели несколько птиц одновременно. Слава остановился, сел на траву, пустил на нее котенка, невесомо поглаживая его ладонью по пушистой шерстке. — Слав, — позвал его Мирон. — А? — Ты песни какие-нибудь знаешь? — Песни? Может, парочку. Хотя у меня голоса нет. — Да пофиг. Хочу послушать. — Бойтесь своих желаний. — Ну серьезно. Блин, я подарил тебе кота. И взамен не так много прошу. — Я тебе уже отсосал взамен. — Пой давай, зараза, не кокетничай мне тут! Слава улыбнулся. Развернулся, разведя колени в стороны и свесив между ними руки. Посмотрел на Мирона длинно, нежно. Потом закрыл глаза. И запел. Мирон никогда эту песню не слышал. Но слова, музыка — это только один из способов выразить то, что ты такое. Твою сущность. Твое сияние. Мирон сел на траву, на мягкую, зеленую траву, и слушал Славу, смотрел на Славу. Слава сидел на земле и пел с закрытыми глазами, а вокруг него распускались цветы.