"не мешайся под ногами"

О том, что Ви — чёртова половина чёртова Вергилия, — то ли максимально очеловеченная, то ли — человечная, сын Спарды ещё не определился, — Данте узнаёт, пожалуй, самым первым. Мириться с этим, правда, у него выходит откровенно хреново, но приходится — контракт, ответственность за который ложится на плечи Моррисона, оказывается оплачен раньше, чем легендарный охотник на демонов успевает что-то понять и возразить, а возвращать деньги мистер Джей-точка-Ди не любит, да и было бы вообще что — все полученные в тот день от тёмноволосого юноши стерлинги сразу же были перенаправлены на оплату множественных счетов агентства «Devil May Cry». «Потому что жизнь тоже стоит денег». Данте говорит тени собственного брата-близнеца «хорошо», «я выполню твой заказ», «только не мешайся под ногами» — и до наступления обговорённого часа Икс всеми доступными способами избегает Ви. Чаще всего, правда, просто-напросто упивается алкоголем, дрянодешёвым и дорогостоящим вперемешку, играючи перебирая градус, чтобы ощущалось как можно сильнее, запершись в подсобке, или за трухлявой стойкой клубного бара, находящегося буквально по соседству от агентства, или у окна в своей спальне, удачно расположившейся на втором этаже. Упивается до безрассудства и беспамятства — так, что каждое утро просыпается или в незнакомой, чужой постели, или, в лучшем случае, с разбитым носом после очередной драки в пьяном угаре в переулке. Но что удивительно, Ви всегда в таких ситуациях почему-то оказывается рядом, на максимально близких дистанциях. В буквальном смысле — почти под боком. Помогает собрать вещи и вернуться в родные стены, отпаивает рассолом, аспирином и антипохмелином, обнаруженными на кухне в промышленном масштабе, и перевязывает-перебинтовывает все синяки и ссадины, оставленные неудачниками из барных потасовках. Делает это, впрочем, молча, хладнокровно-выдержанно — но с таким забитым щенячьим видом, который у Ви даже за плотными страницами своей чёртовой книжёнки или эмо-чёлки прямиком из 80-х не получается скрыть, что Данте тошно. До рвотных позывов душно. Этот облик ослабше-несчастного, совершенно беспомощного человека, который нуждается в защите, душит Данте изнутри — похуже сигарет. Похуже, чем дым пожаров прошлого из родительского дома. Хуже, чем объятия самой Смерти — своего родного брата. Данте хочет избавиться от этого ощущения, выкинуть из своей жизни вместе со старой коробкой из-под пепперони, — но Моррисон поправляет цепи на запястьях охотника и не позволяет и шагу ступить прочь. Данте жмёт плечами и отправляет в бак только коробку. «Это же Вергилий». Ви не похож на Вергилия от слова совсем — ни внешностью, ни характером — но иногда Данте думает, что именно таким его нерадивый брат-близнец и должен был быть с самого начала. Будь это так изначально, не пришлось бы за ним по миру таскаться, разгребать созданные им завалы проблем — собственно, как сейчас — и волноваться-переживать о последствиях собственных принятых решений. Достаточно было бы построить для него дом — и повесить на него литой замок. Данте мысленно сравнивает Вергилия с изголодавшимся зверем, сорвавшимся с цепи, которому нужны вовсе не силы и власть над миром, как он сам заверяет, а внимание и простая человеческая забота и любовь. Ну, знаете, «незакрытые гештальты», «тяготы нашего бессознательного». Вот только Данте и сам — зверь, — это у них, полудемонов, семейное, — но и цепь на шее у него тоже уже не такая прочная, как хотелось бы — гляди — вот-вот сломается пополам, рассыплется звеньями, бисером по простыням. Данте сам не замечает, как присутствие Ви становится для него сродни необходимости: пока он не видит, не чувствует, не ощущает, что братская половина действительно находится в безопасности, — а нет в мире места безопаснее, чем дом младшего сына Спарды и подле самого сына — он не может успокоиться, ходит по коридорам неприкаянный и злой, ломает вещи и сбивает в кровь костяшки собственных пальцев о стены. Данте не уверен, чем именно это обусловлено: непроизвольной ассоциацией с Вергилием, потому что, по факту, это же и есть Вергилий, пусть и только в малой степени, или зовом демонической крови, или братским инстинктом, или чем-то ещё, — но противоречие с намерением избегать остаётся. Данте думает, что спасать мир от демонического порабощения проще, чем разбираться в собственных желаниях и закромах сознания. Данте хочет спросить у Ви: почему. Почему жизнь сложилась именно так, почему Вергилий не остался с ним, когда была возможность, — тогда бы всего этого вообще бы не произошло, чёрт возьми, — и почему, в конечном итоге, всё равно пришёл-вернулся к нему, просит помощи? Отделённая от основной личности часть кажется посговорчивее да поискреннее самого братца, чтобы задавать подобные вопросы — но Данте все ещё слишком сильно боится остаться непонятым, и снова смалчивает, и снова делает глоток, и выплёвывает, и говорит: «Не путайся, блядь, под ногами». Проблема в том, что это его излюбленное «не мешайся под ногами» в конечном итоге встаёт поперёк чужого-не чужого горла разгорячённой плотью и разливается жжённой любовью в тиши спальни. Ви — это не Вергилий. Это раздражает Данте больше всего.