peripheral vision

«Никогда не извиняйся за то, что нуждаешься в любви»

Пролог

1 Сентября, Седьмой Год

      Это первая ночь в замке, и Чонгук за лето уже успел позабыть, как же смертельно холодно здесь может быть. Каждый сантиметр его тела буквально ныл от пронизывающего холода всякий раз, как стены замка выдыхали новую порцию ранне-сентябрьского ветра, что поднимался к позднему вечеру и проникал внутрь. Чонгук поплотнее заворачивается в мантию, скрывая дрожь, и вздыхает, едва слышно стуча зубами. Вытянутая вперёд палочка освещает пространство перед ним, а кончик мерцает ярким голубым огоньком, пока он тихо и максимально незаметно бредёт по коридору. Его взгляд блуждает по портретам, что зевают, дремля, и ёрзают вокруг него за своими позолоченными рамами. Чонгук довольно улыбается. Он скучал по этому месту. Скучал по холодным объятиям замка, по потрескиванию огня в металлических чашах, закреплённых на стенах, по запаху свежих чернил и пергамента. Каждым дюймом своего существа Чонгук чувствовал себя здесь как дома. Он заворачивает за угол, последний, к счастью, после останавливаясь и бросая взгляд на свои старенькие позолоченные, но уже покрытые слоем ржавчины часы. Сделав ещё пару шагов, парень широко раскрывает глаза, осматривая пустой коридор. Здесь только он, окружённый дышащими холодом, почти живыми стенами замка. Все уже давно разбрелись по гостиным, сразу после ежегодной Церемонии Распределения, а он только что закончил патрулирование. Бросив ещё один взгляд на часы, затаив дыхание, он наблюдает за тем, как минутная стрелка медленно приближается к четверти часа. После — подскакивает на месте и, шаркая ногами о пол, бежит по коридору. Лишь звук кожаных ботинок, стучащих об пол, отдавался звоном в ушах, и мантия, окаймлённая переплетением золотого и чёрного цветов, указывали на его присутствие, когда он поднимается на астрономическую башню, перепрыгивая через ступеньки. Он поднимается наверх быстрее, чем думал, чуть запыхавшись, и видит приоткрытую дверь из красного дуба, пропускающую через небольшую щель полосу лунного света, что опадает к его ногам. Здесь ещё прохладнее, чем внизу, и Чонгук чувствует, как натягивается от такой температуры кожа, покрываясь мурашками. Он совсем тихо шепчет: «Нокс» — и огонёк палочки гаснет прежде, чем он пихает её в задний карман. Пару мгновений он просто стоит, чувствуя, как в груди бешено колотится сердце, а после, решившись, дрожащей ладонью толкает дверь. И вот там Чонгук видит его, стоявшего у открытого окна и прислонившегося к раме: пушистые золотистые волосы, переливающиеся на свету, словно мёд, щекочущие вытянутую шею, плечи, на коих покоилась чёрно-изумрудная мантия, подол которой касался сомкнутых лодыжек. Чонгук почувствовал себя статуей, покрытой слишком толстым слоем льда, чтобы двинуться, заворожённо глядя на парня перед собой, и на мгновение ему даже кажется, что он мог бы простоять так вечность, опьянённый и полностью зачарованный им. Он никогда, никогда не сможет устать смотреть на него, укрытого светом звёзд. Но каким-то неведомым образом он набирается смелости сделать пару шагов вперёд, опять же стуча подошвой ботинок по полу и тем самым нарушая тишину. Парень оборачивается, до небывалых размеров распахнув глаза от страха, но, наткнувшись взглядом на Чонгука, заметно расслабляется. Он бросается к вошедшему, обнимая, руками ощупывая сантиметр за сантиметром чужое тело, прежде чем отстраниться и посмотреть на него всё ещё широко раскрытыми глазами. — Чонгук, — выдыхает он так тяжко, будто лёгкие забились гирями. Взгляд продолжает блуждать по телу Чонгука, а пальцы крепко обхватывают бицепсы. Налюбовавшись, он поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. — Ты так вырос. Чонгук смеётся, откинув голову. — И это первое, что ты говоришь своему парню, которого не видел несколько месяцев? Чимин хихикает, крепче сжимая руки и притягивая к себе, пока Чонгук не оказывается прижатым к нему. На таком расстоянии Чонгук слышит, нет, чувствует, как сердце Чимина громко колотится в груди, чувствует тепло, волнами исходящее от кожи, чувствует его дыхание, щекочущее щёки и пахнущее чем-то пряным, совсем как тыквенный сок. На таком расстоянии Чонгук может сосчитать каждую веснушку на чужом лице и понять, как же сильно соскучился — по ним и по поцелуям, которыми он одаривал каждую. Он тянется вперёд, губами прижимаясь к губам Чимина, и тает, словно желе, в его объятиях. Зубы жалобно клацают при встрече, ладони Чимина ползут вверх, по рукам, плечам, в итоге находя своё место в чернильно-чёрных волосах, путаясь в прядях. Поцелуй таит в себе месяцы отчаяния и тоски от разлуки, Чонгук чувствует, как Чимин прикусывает его нижнюю губу, оттягивая и хмыкая под нос, и крепче обнимает того за талию. Чимин отстраняется, носом утыкаясь в щеку младшего, кончиком оглаживая её, а после глядя прямо в глаза Чонгука. — Я так по тебе скучал, так скучал, — шепчет он, оставляя на губах ещё один поцелуй. — Думал, что сойду с ума без тебя. Чонгук притягивает Чимина к себе, ещё ближе, на мгновение прижимаясь поцелуем к губам, вдыхая в себя каждую частичку старшего, которую только мог. Он не знает, сейчас он уже не знает, как пережил лето без этих рук, что укутывают в объятия, без него… Чимин вновь разрывает поцелуй, на несколько секунд прижимаясь лбом ко лбу младшего и выдыхая с едва заметным облегчением от того, что Чонгук вновь в его руках. Всем своим существом не хотя этого, но он всё же выпутывается из объятий и, вскинув руки, отходит, шелестя своей плотной мантией. — Ладно, хорошо, у меня ещё есть время. Он суёт руку в карман, пошарив там, вытаскивает на свет небольшой, размером где-то с блокнот свёрток, завёрнутый в рваную коричневую бумагу, и кладёт в руки младшего, напоследок нежно поглаживая их. — С днём рождения, Чонгуки. Чонгук поднимает на него полный удивления взгляд, после вновь обращая его на свёрток, уместившийся в руках. — Чимин, я… — Знаю, ты говорил, что ничего не хочешь, я знаю, — тут же перебивает его Чимин, до того, как ненужные слова слетают с губ. Он поднимает руку, большим пальцем лаская щеку. — Но знаешь, не каждый день волшебнику исполняется семнадцать. Чонгук чувствует, как радостно бьётся сердце в предвкушении, а после тянет Чимина поближе к окну, усаживаясь на пол, поджав под себя ноги. Он цепляет бумагу, откидывая её куда-то в сторону, и смотрит на открывшуюся глазам маленькую коробочку, обитую красной кожей. Ладонь в нерешительности зависает над ней, после всё же опускаясь и открывая, пока сердце, заинтересованно поднявшись, чтобы подглядеть, застревает где-то в горле, не позволяя вдохнуть. Внутри лежали красивые, отливающие золотом часы с просто фантастическим тёмно-синим циферблатом, на котором сияли звёзды. Чонгук поднимает голову, не потрудившись закрыть рот, и смотрит на Чимина, что в ответ лишь улыбается, прижав колени к груди. — Это традиция — дарить часы волшебникам в их семнадцатый день рождения, — с той же улыбкой говорит он, нервно зачёсывая волосы ладошкой назад. — Я просто подумал… подумал, что было бы классно, если бы я… знаешь, так как ты… Он затихает, чувствуя, как следующее слово тяжёлым грузом виснет на кончике языка, и проглатывает его. Чонгук поднимает часы, мысленно удивляясь их весу, и пальцами осторожно проводит по холодной поверхности. Перевернув, замечает гравировку:

«От Пака для Чона Навечно Моему Мальчику»

Горло будто в тисках сжимают, когда Чонгук поворачивается, встречаясь взглядом с остекленевшими глазами Чимина. — Чимин, они… они прекрасны, — шепчет он треснувшим голосом и сглатывает ком в горле. — Ты… Ты не должен был… — Я знаю, — с ухмылкой повторяет Чимин, подрагивающими пальцами прикасаясь к щеке младшего. Ухмылка медленно тает, а глаза наполняются нежностью. — Мой дорогой мальчик, — тихо шепчет он, нежно пробегаясь ладошкой по волосам Чонгука. — Ты заслужил это. Сегодня твой день рождения. Твой семнадцатый день рождения. Чонгук вновь поднимает часы, отстёгивая с запястья свои старые и отправляя их в карман мантии, и ставит на их место новые. Холодный металл соприкасается с кожей, и Чонгук напрягается, пытаясь застегнуть браслет. Чимин, почти подпрыгнув к младшему, помогает ему, удерживая ремешок и застёгивая его. Как только те оказываются на своём теперь уже законном месте, Чимин стучит по циферблату, глазами встречаясь со взглядом Чонгука. — Теперь ты настоящий волшебник, — мурчит он, после наклоняясь и нежно целуя младшего. Откинувшись назад, Чонгук пьянеет под губами старшего, а после ёрзает, морщится, заводя руку за спину и доставая палочку, что была в заднем кармане. — Ты себе так всю задницу отобьёшь, если и дальше будешь класть её туда, — ругается Чимин, переплетая их пальцы меж собой. — А мне очень нравится твоя задница. Чонгук закатывает глаза, вертя палочку в пальцах второй, не занятой ладонью старшего, руки. — Итак, расскажи мне, как ты провёл лето, Чимин. Уверен, оно у тебя было многим лучше моего. Чимин вздыхает — слишком тяжко для того, у кого всё нормально, — откидывает голову, макушкой упираясь в каменную стену и глядя на ночное небо. — Я… Сомневаюсь в этом, — он слегка поворачивает голову, бездумно разглядывая собеседника. — Родителям удалось устроить меня на стажировку в Министерство. — Это же потрясающе, Чимин! — охнув, восхищённо говорит Чонгук. — Я знаю, просто… — парень втягивает через нос воздух, а затем возвращается к звёздам, огнями сверкающим над ними. Он наблюдает за их сиянием, в явном разочаровании хмуря брови, и, нервно прикусив губу, продолжает: — Каждый день копаться в бумажках, приносить кофе людям, которые даже не знают моего имени, кроме того, что я Пак, — простонал он. — Это не то, чего я хочу, Чонгук. Совсем не то. Чонгук массажирует ладонь старшего, большим пальцем выводя круги на нежной коже. — Ты пробовал поговорить с ними об этом? — Я наследник Министерства, хах, — колко говорит Чимин. — Мои бабушка с дедушкой работали в Министерстве. Мои родители работают в Министерстве. Как думаешь, как они отреагируют, если я вдруг объявлю им, что их старший сын хочет зарабатывать на жизнь игрой в Квиддич? Чонгук и сам не замечает, как двигается ближе к Чимину, прижимаясь к его боку. Зарывается пальцами в светлую макушку, притягивая к своей груди, позволяя дыханию замедлиться, пока они не выдыхают одновременно, — идеальный тандем. Сердце стучит о стеклянные рёбра, словно огонь, разгоняя кровь по зудящим венам. Будь на то воля Чонгука, он бы навсегда остался здесь, в астрономической башне, на их месте, под лунным светом вместе с Чимином. — Я думаю, — начинает он, и каждое последующее слово лёгким светом ощущается на языке, — ты должен следовать зову сердца. — Ты всегда говоришь так, — говорит Чимин, глядя на него, и фыркает: — Глупенький Хаффлпаффец. Чонгук целует его снова, наклонившись вперёд и прижимаясь губами к кончику носа. — Твой глупенький Хаффлпаффец. Чимин отстраняется, окидывая его взглядом. — Ты ни разу не упомянул своего отца в письмах этим летом, — говорит он, и наступает уже его очередь успокаивающе гладить младшего, выводя разнообразные фигуры на коже. — Он… — Чонгук замолкает на пару секунд. — Ему не стало лучше. Пак резко выдыхает, прижимаясь и заключая парня в объятия. Последнего начинает потряхивать, и вовсе не из-за холода, и блондин только и может, что крепче обнять его. — Они… Сделали несколько операций, — продолжает Чонгук приглушённым голосом, уткнувшись в плечо Чимина. Чуть отодвинувшись, он смаргивает слёзы. — Они думали, что сделали всё, что можно, я просто… — он глубоко вдыхает, выдавливая: — Моя мама будет сломлена, Чимин. Чим тянется к нему, обхватывает своими маленькими ладошками щёки и нежно целует в губы. После он пристально вглядывается в лицо Чонгука, впитывая каждую деталь. — Он был таким мудаком, — бурчит он. — Но он всё ещё твой отец, Чонгук. Чон отодвигается и, вытянувшись, смотрит в окно рядом, впитывая сиянье звёздного неба. — Ты пробовал какие-нибудь зелья? Уверен, мы могли бы отыскать в библиотеке хоть что-то, что может… — начинает старший, не сумев скрыть дрожь в голосе. — Это то, чего магия не в состоянии исправить, Чимин, — Чонгук вздыхает, вновь обращая взгляд на собеседника. Чимин повторяет за ним, вздыхая, а после вдруг подпрыгивает, оживляясь. — Не по теме, конечно, но… — говорит он, подползая к валявшейся в стороне сумке и доставая оттуда старую раритетную камеру. Она тёмно-коричневого цвета, с ржавчиной по краям, но парень смотрит на неё так, будто это его новорожденное дитя. — За лето у меня появилась новенькая камера! — радостно восклицает он. Наклоняется к ней, вертит несколько защёлок, нажимает пару кнопочек. — Ну, не прям новая-новая, но для меня новая, — направляет объектив на Чонгука и быстро делает снимок. Младший хмурится. — Ты же знаешь, что я ненавижу, когда ты вот так делаешь, — говорит он, скрестив руки на груди. — По крайней мере, предупреждай меня, прежде чем заснять. — Неа, — отвечает Чимин, покачав головой, и вновь направляет на него камеру. Заметив это, Чонгук тянется к нему, чтобы остановить, но тут старший ещё раз щёлкает, фотографируя и тихо хихикая под нос. — Мне нравится запечатлевать тебя настоящего. Твою соплячную сторону, да и все остальные тоже. Чон всё так же тянется к Чимину, как вдруг они слышат стук, эхом отразившийся от лестницы и дошедший до верха башни, и взгляд их обращается к двери. — Что… Что это было? — шепчет Чонгук, ухватившись за руку слизеринца. Стук повторяется снова, на этот раз намного ближе, чем прежде, и Чон чувствует, как Чимин достаёт палочку, направляя её в сторону двери. — Кажется, кто-то идёт… — говорит старший, поджав губы, и встаёт, помогая подняться и Чонгуку. Брюнет роется в складках мантии, спустя секунду доставая палочку и подобно Чимину направляя её на дверь, хоть и не столь устойчиво, как у старшего, но как бы он ни старался, дрожь, начинающаяся с запястья и заканчивающаяся подушечками пальцев, никуда не уходила. Должно быть, Чимин замечает это, скользя взглядом сначала вниз, к руке, а после вверх, к широко раскрытым глазам Чона. — Что случилось? — шепчет он. Эхо, что прерывалось раньше, теперь размеренно стучит, становясь чем-то похожим на шаги… Будто кто-то поднимается по лестнице. — Я… Я… — мямлит Чонгук, запинаясь, сам не зная, отчего так нервничает. Чимин подталкивает его локтем с растянутой на губах улыбкой: — И подумать только, а ведь я когда-то думал, что тебя распределят в Гриффиндор… Младший хватает его и ныряет в тёмное пространство, за массивный серебряный телескоп, прислушиваясь к тихому топоту кошачьих лапок, чья владелица уже проникла в комнату. У Чонгука дыхание перехватывает, когда он чуть выглядывает из-за телескопа и смотрит на дверь. — Чёрт, — выдыхает он и поворачивается к белокурому, — это Филч. Спустя секунду в дверь вваливается Аргус Филч, с зачёсанными назад сальными волосами и вечно хмурым лицом. Он раздражённо фыркает и, уперев руки в бока, оглядывает астрономическую башню. — Ты сказала, что они пришли сюда, милая? Чонгук слушает, как Миссис Норрис, уродливая тощая кошка Филча, мурлычет и скребёт лапками у ног хозяина. — Ну, тогда найди их, любовь моя, раз уж ты так уверена. Младший резко поворачивает голову в сторону Чимина и в панике кричит шёпотом: — Меня не должны поймать! Это ведь моя первая ночь в роли старосты, они… они лишат меня значка, а может, даже исключат или… или палочку сломают, или что-то ещ… — Ты можешь, чёрт подери, успокоиться? — усмехается Чимин, палочкой тыча в паникующего. — Я тут вообще-то думать пытаюсь. Чимин жмурится, довольно грубо потирая виски пальцами, стараясь сосредоточиться на мыслях. Не проходит и минуты, как его глаза раскрываются в осознании, а он сам говорит младшему: — Есть идея. Слизеринец берёт Чона за руку, вставая с насиженного места за телескопом и поднимая за собой последнего, в следующий момент заглядывая за бортик телескопа. Он видит, как Миссис Норрис бродит по комнате, обнюхивая и изучая своими ярко-красными глазищами оборудование и книжки. Филч не отстаёт от неё, до побеления сжав свои тонкие губы. Чимин оборачивается к младшему. — Я собираюсь кое-что сделать, кое-что, что отвлечёт их. Когда это произойдёт, беги к двери. Я буду прямо за тобой, — Чонгук сглатывает комок нервов, застрявший в горле. — Не беспокойся, староста, никто не отберёт у тебя твой значок, — шепчет, быстро чмокая младшего и подмигивая. — По крайней мере, не сегодня точно. Пак чуть нагибается, направляя палочку на небольшую стеклянную вазу в дальнем конце комнаты. — Фенестра, — бормочет под нос, взмахивая палочкой. Ваза звенит, осыпаясь осколками, и Миссис Норрис на пару с Филчем несутся к ней. Чимин пихает сидящего рядом парня в бок. — Бежим! — пищит он под нос. Чонгук дёргается вперёд, подбирая полы мантии, и как можно тише плетётся к двери. Чимин идёт сразу же за ним, и всё идёт почти хорошо — почти, потому что последний вдруг запинается о края своей мантии и замечает Филча, что поворачивается к нему. — Пак? — с презрением выплёвывает тот. Чимин застывает, распахнув глаза, но тут Чон тянется к нему, хватая за руку и увлекая за собой. Спотыкаясь, они бегут к двери и выбираются за пределы помещения настолько быстро, насколько позволяют их способности, да и внутреннее состояние. Оказавшись за дверью, но всё так же с Филчем на хвосте, младший отпускает Чимина, захлопывая дверь и направляя палочку на покрытый ржавчиной замок. — Коллопортус! — кричит он, и дверь запирается. Теперь уже наступает очередь блондина хватать второго за дрожащее запястье и тянуть вниз по лестнице, а после и по пустующему коридору. О да, он скучал и по этому: по тому, как кипит кровь, сливаясь с адреналином, по тому чувству, что всегда возникало рядом с Чимином, такому непредсказуемому, беззаботному — будто ступаешь в пожар. И он никогда, никогда не захочет останавливаться, следуя за старшим. Ноги, подобно ветру, несут их по извилистым коридорам, мимо мерцающих огоньков факелов, и щёки пылают от возбуждения. Но вдруг они резко останавливаются, слизеринец прижимает его к каменной стене, холод которой медленно остужает голову, и припадает к губам поцелуем. — Ч-Чимин... — бормочет он, задыхаясь, пока кровь разгоняется по всему телу, приливая к нужным и ненужным местам. Пак отстраняется, глаза сверкают безумием, а светлые волосы растрёпаны от бега. Факел, что висит прямо над их головами, заливает своим светом его щёки и скулы, окрашивая в оранжевый и мандариновый цвета. Сам же он пытается отдышаться, с щеками, налитыми сладчайшим оттенком бургунского вина. — Всегда буду бегать вот так вот, с тобой, — выдыхает он, пыхтя. Взгляд блуждает по лицу младшего, желая насытиться им, и Чимин вновь наклоняется, зацеловывая губы Чона. — Всегда.