peripheral vision

Первый Год

      Он наблюдает за тем, как шотландская сельская местность проплывает мимо, сочась кровавыми красками за тонированным окном поезда. Нервно покусывает изнутри щеку, чувствуя, как по языку расползается горьковатый металлический запах. Слёзы, что ему удавалось сдерживать в течении первых двадцати минут поездки, слёзы, что ему удавалось сдерживать и тогда, когда мама крепко прижимала к своей груди, выдыхая подбадривающие слова в его блестящие чёрные волосы. Те самые слёзы, что всё-таки немного проступили на глазах, когда он сел в поезд, охваченный страхом и давящим на лёгкие смятением, теперь угрожали вырваться наружу. Но в этот раз всё, что он мог сделать, так это глубоко вдохнуть и сосредоточиться на исчезающих из поля зрения и вылезающих вновь дубах. Прошло всего двадцать две минуты и сорок шесть секунд с тех пор, как он сел в поезд, но призрачные объятья матери всё ещё болью отдавались в теле.

***

— Всё будет хорошо, — шепчет она, оставляя нежные поцелуи на его тёплых щёчках. Отстранившись, она широко улыбается, являя свету морщинки, щуря покрасневшие от слёз глаза. — Если тебе что-то понадобится — звони, не бойся. — Я даже не знаю, есть ли у них телефоны, ма, — отвечает он, еле шевеля пересохшими губами. — Помнишь, женщина, которая приходила к нам, сказала, что они общаются через сов… — Ну, значит, нам придётся раскошелиться на хорошенькую сову, а? — усмехается женщина, подмигнув, и вновь притягивает в объятья, тихо выдыхая в его макушку. Он чувствует, как дрожит, сам того не ведая. — Что насчёт папы? Его мама на мгновенье замирает, и становятся слышны только шум поезда, грохот металлических тележек, заполненных вещами, скрип колёсиков кожаных сумок, что везут к платформе, оживлённый топот ног. — Он всё поймёт. С ним всегда так, ты же знаешь, — наконец отвечает женщина и вновь сжимает мальчишку в объятиях. — Я люблю тебя, Чонгуки. Чонгук робко улыбается, едва сдерживая слёзы — те самые проклятые слёзы. — И я тебя люблю. Он смотрит на то, как его брат, с подозрительно блестящими глазами и как-то вкривь и вкось взъерошенными чёрными волосами, вздыхает. — Ещё увидимся, сопляк, — говорит тот, игриво пихая Чонгука в бок. — Не взорви там что-то, ну и не делай чего-то… странного. Чонгук лишь плечами пожимает да глубоко вздыхает. — Я постараюсь, правда.

***

      И вот, время идёт, с того момента прошло уже полтора часа, за которые Чонгуку, наконец, удаётся «уничтожить» слёзы. Он сидит, свернувшись калачиком у окна, обнимая прижатые к груди колени, и слушает рёв поезда, что мчится по полям, пролетая мимо сёл. Вдруг раздаётся стук в дверь, и Чонгук подскакивает на месте, взглядом устремляясь к двери, которую кто-то пытался открыть. Спустя секунду в купе заглядывает мальчик — ну, если быть точнее, то только его голова, — с волосами цвета мёда и ярко-розовыми губами, шустрым взглядом обегает комнатку, слишком явно тая от облегчения, когда встречается взглядом с одним лишь Чонгуком. — Можно я здесь перекантуюсь? — спрашивает мальчишка, пошире открывая дверь. Чонгук кивает, повернувшись к нему и потирая опухшие глаза. — Можешь сесть, если хочешь, всё в порядке. Мальчик входит в купе, и его золотистые волосы так мягко и очаровательно покачиваются, когда он грациозно скользит внутрь, захлопывая за собой дверь. Он плюхается в мягкое сидение, раздражённо выдыхая: — Спасибо, сейчас буквально каждое купе переполнено. Я пытался найти своего друга. Говорил ведь родителям, что нужно было раньше приезжать… — он замолкает, наконец заметив, как Чонгук с неким страхом смотрит на него своими слишком большими для его маленького личика глазами. — Пак Чимин, — внезапно говорит он, протягивая руку. Взгляд Чона скачет от лица Чимина к его ладошке и обратно. Сомнения сковывают его, тяжестью оседая на плечах, прежде чем он всё-таки тянет руку, осторожно хватая чужую ладонь. Блондин, кажется, приходит в восторг от одного лишь прикосновения, с энтузиазмом пожимая ладошку соседа, после отпуская и стаскивая со своих плеч серый рюкзак, что в следующий момент оказывается брошенным рядом. — Чон Чонгук, — тихо представляется Чонгук, опустив глаза и на мгновение повернувшись к окну. — Кто-то… Хм, а кто-то из твоей семьи уже учится здесь? — Неа, я единственный ребёнок, так что нет, но у меня есть здесь парочка друзей постарше, — отвечает Чимин. — Например, мой друг Юнги, он где-то здесь, — он чуть улыбается, прикусив нижнюю губу, и начинает рыться в сумке. — А ты, полагаю, первый в своей семье? — Да, — всё так же тихо говорит мальчик. — И тоже единственный, — пожимает плечами, после махнув рукой. — Всего несколько месяцев назад я даже не знал, что всё это… Есть. Встрепенувшись, Пак поднимает голову, глядя на Чонгука широко распахнутыми глазами, и довольно громко сглатывает, замерев на месте. — Ты… Маглорождённый, — в конце концов выдыхает он, поджимая губы, словно это слово было чем-то неприятным, чем-то, что подобно грязи могло прилипнуть к коже и не оттереться после. Чон с явным страхом глядит на него, а по груди расползается чувство, будто сказано было слишком много… И слишком рано. Он выпрямляется, пальцами ковыряя обивку сидений, в то время как Чимин смотрит на него с застывшим ужасом на лице. — Это… Это плохо? — спрашивает Чонгук, когда смелости накапливается достаточно, чтобы слова могли соскочить с его языка. Чим шокировано качает головой и, прячась от взгляда мальчика, возвращается к своему рюкзаку. — Нет! Не плохо… Совсем не плохо, — как-то слабо отвечает он, чувствуя, как что-то сжимается в груди, и улыбается, однако всё так же не отрываясь от сумки. Чонгук не верит его словам, нутром чувствуя, как между ними медленно натягивается ниточка напряжения и появляется некий дискомфорт, что горчит на языке, и морщится от отвращения, возвращаясь к окну. Некоторое время слышны лишь копошение Чимина, вскоре затихшее, и гул поезда, который, словно тихая колыбельная, успокаивает Чонгука, головой прислонившегося к холодному, влажному от конденсата стеклу. — Не хочу, чтобы ты думал, что я считаю тебя кем-то ужасным, — внезапно нарушает тишину сосед. Чон поворачивается к нему, широко распахнув от удивления, вызванного неожиданными словами, свои и без того огромные глаза. — Я… Ты кажешься славным, — продолжает Чимин, тихо, не сводя глаз с Чонгука. — Не думаю, что это хорошо — судить кого-то прежде, чем его узнать, верно? Чонгук не совсем уверен, что тот имеет в виду, но… Но женщина, появившаяся на пороге его дома несколькими месяцами ранее, казалась довольно милой. В её разговоре никоим образом не читалось, что то, что его родители не волшебники, — плохо. И тёплые шоколадно-карие глаза Чимина светятся одной лишь искренностью, отчего сердце Чона сжимается. — Всё в порядке, — говорит он, в который раз поворачиваясь к окну, за которым отливающее золотом солнце скрывается за зелёными холмами. — Нет, это неправильно, — тем временем продолжает Чимин, всё так же не отрывая взгляда от Чонгука. — Я думаю, это очень интересно — быть маглорождённым, правда, — он замолкает, спустя мгновение продолжая: — Накопление всей этой магии буквально из ничего… — пожимает плечами. — По-моему, очень круто! Чимин ярко улыбается, сверкая белоснежными зубками. И Чон будто тает, чувствуя, как уголки его собственных губ пощипывает от улыбки. — Сегодня мой день рождения, — спустя некоторое время говорит Чонгук. И блондин слегка теряется от этих слов. — Сегодня? Мальчик кивает, расслабляясь и опуская колени, до этого момента давящие на грудь. — Что же ещё имеют в виду, говоря «сегодня мой день рождения»? Чимин щурит глазки, однако в них нет ни капли гнева, наоборот, лишь удивительная… нежность. — Ну тогда с Днём Рождения, Чонгук! — наконец вскрикивает он и тянется через всё купе, чтобы легонько сжать ладонь брюнета. А Чонгуку хочется, чтобы это мгновение никогда не кончалось. Но именно сейчас в дверь стучат, и мальчишки оборачиваются к ней именно в тот момент, когда в купе заглядывает миниатюрная женщина с ярко-белыми волосами и в такого же цвета фартуке. — Не желаете ли вы что-нибудь приобрести? — спрашивает она, ладонью указывая на полную разнообразных конфет и мармелада тележку, стоящую в проходе. Чонгук чувствует, как щёки пылают ярко-красным румянцем, и краем глаза смотрит на Чимина. У него нет денег. Он не знает, как работают эти волшебные деньги, да и какие они вообще, а та самая женщина, что помогла ему во всём разобраться, забыла объяснить ему эту тему поподробнее. Всё, что он знает сейчас, — так это то, что в его кармане есть парочка долларовых купюр, что прожигали ткань штанов, в то время как мальчишка сгорает от стыда. Должно быть, Чимин замечает его смущение, быстро прыгая обратно, к рюкзаку. — Что ты хочешь? — спрашивает он, доставая из недр сумки толстый кожаный мешочек чёрного цвета и, приоткрыв, являя свету кучу золотых монет. Чонгук лишь плечами пожимает, ошеломлённый как просто нереально огромным количеством сладостей перед ним, так и щедростью Чимина. Но последний не видит этого и поднимает взгляд от сумки, ожидая ответа. — Слышишь? Чонгук повторяет действия, мямля: — Я правда не… Ты не обязан мне что-либо покупать, Чимин. — Сегодня твой День Рождения, — говорит блондин и встаёт с места, протягивая руку, чтобы взять Чона за его ладонь и поднять с насиженного места. — И кроме того, я хочу этого, — и снова ухмыляется, растягивая пухлые губы в ту самую улыбку, от которой сердце Чонгука заходится бешеным темпом, колотясь о рёбра. — Итак, скажи-ка мне, — начинает Чимин, подкидывая свои богатства в руках. — Что ты хочешь? — Есть четыре факультета, — объясняет блондин, откусывая мармеладку, несмотря на пылающие от нее щёки. — Слизерин, Гриффиндор, Хаффлпафф и Равенкло, — и, гордо выпятив грудь, говорит: — Вся моя семья была в Слизерине, так что именно туда я должен попасть. Чонгук лениво жуёт сдобный котелок, утопая в куче конфет, разбросанных вокруг. В конце концов, так и не добившись от него определённого ответа, Чимин скупил всего понемножку, настаивая, что Чонгуку просто чертовски необходимо опробовать всё в тележке, ведь это как-никак его первый раз, ну и всё такое. — А сам ты хочешь туда? — спрашивает Чон, глядя на соседа, и ещё раз откусывает кусочек торта. — Хмм? — спрашивает тот, отбрасывая коробку из-под желе куда-то за спину и копаясь в куче в поисках шоколадной лягушки. — Я спросил, — повторяет мальчик, расправившись наконец с остатками торта. — А сам ты туда хочешь? Чимин замирает, в некотором замешательстве глядя на Чонгука, и качает головой. — Эм, в смысле, да, конечно же, я хочу быть в Слизерине. Почему бы и нет? Чон на это лишь пожимает плечами, и, подобно Паку, роется в куче, вытаскивает упаковку кислотных шипучек и разглядывает их со всех сторон. — Я не знаю, но ты должен попасть лишь туда, куда ты хочешь. Хм… Не знаю. Куда угодно, — к концу предложения слова выходят совсем тихими, неуверенными, но Чимин просто спокойно смотрит на него. — Ну, а где хочешь быть ты? — в конце концов спрашивает блондин. Чонгук снова пожимает плечами, взглядом скользя по буквам на упаковке, и, не обнаружив там ничего смертельного, разрывает красный пакетик, высыпая содержимое на ладошку. — Не знаю, — пихает конфетку в рот и морщится, чувствуя насыщенный кисловатый привкус на языке. — Там, куда ветер занесёт. Чимин хихикает над этим, однако в глубине души эти слова оставляют некий отпечаток. — Думаю, из тебя получился бы довольно хороший гриффиндорец, — говорит он, тыкая соседа в плечо. — Хмм, не знаю, я не очень смелый, — легко и просто отвечает брюнет, откладывая злосчастные кислинки в сторону и ковыряясь в куче в поисках ещё какой-нибудь конфетки. — Ну, единственные факультеты, которые чего-то да стоят, — это Слизерин и Гриффиндор, — бубнит Чимин, бездумно перекатывая конфетку во рту. — По крайней мере, так говорит моя семья. — Хм, тогда почему бы не Слизерин? — вдруг спрашивает Чонгук, останавливая выбор на сахарном пере и покусывая его пушистый кончик. — Думаю, я хотел бы быть в Слизерине, с тобой. У блондинчика аж лицо вытягивается от заявлений соседа, но он старается не смотреть на того, приковывая взгляд к конфетам перед собой. А Чон снова чувствует вкус дискомфорта, что распыляется по воздуху между ними и оседает на коже, заставляя её зудеть. — Как я уже говорил, ты был бы очень крутым гриффиндорцем, — наконец говорит Чимин, перескакивая с темы на тему и мысленно умоляя, что мальчишка не заметит этого. Чонгук замечает, но решает проглотить дискомфорт и сосредоточиться на поедании сахарного пёрышка. — Когда мы станем старше, то сможем присоединиться к команде по Квиддичу, и вот тогда уже я буду побеждать тебя в каждой игре. — Что такое Квиддич? — спрашивает Чонгук. Чимин тяжко вздыхает, однако в голосе его нет ничего, кроме обожания. — Мне что — придётся обучать тебя всему, да?       Он слышит, как по залу эхом разносится его имя, но не может заставить ноги двигаться. Чувствует, как крепко прижимается к нему Чимин, глядя на женщину широко распахнутыми глазами, в коих можно прочитать испуг и некий трепет. — Чон Чонгук? — повторяет она, окидывая взглядом небольшую кучку первокурсников, которые застыли на своих местах в Большом Зале. Чим осторожно пихает его локтем в бок, и Чонгук поворачивается, смотря на него с тысячью вопросительными знаками в зрачках. Чимин кивает в сторону табурета, что стоит в нескольких шагах от них. — Ты справишься, — шепчет он, широко улыбаясь и подталкивая его вперёд. Чуть споткнувшись в начале, Чон находит в себе силы, чтобы выровнять ноги и подняться по деревянным ступенькам к сцене, где стоит табурет, чувствуя, как спину жжёт от сотен взглядов. Женщина, профессор МакГонагалл, смотрит на него с родительской лаской в глазах, поднимает большую шляпу, которая лежала — или же сидела? — на табурете, после кивая в сторону того. Он осторожно усаживается на предложенное место, чувствуя, как трясутся косточки, натирая кожу. Оглядывает толпу глазеющих на него студентов, но последнее, что он видит перед тем, как болтающаяся ткань распределяющей шляпы закрывает обзор, — это Чимин, улыбающийся ему, взбудораженный и волнующийся, с блестящими глазками и поднятыми вверх большими пальцами. Золото среди моря первокурсников. Чонгук буквально утопает в обожании. — У тебя золотое сердце, — мурчит Шляпа на ухо. Мальчик подпрыгивает на месте, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, косит глаза к верху, вглядываясь в темноту Шляпы и слыша её бухтящий голос в своей голове. — Золотое сердце, золотой ум и жажда помочь, когда необходимо, — продолжает Шляпа. Чонгук нервно губы кусает и отчаянно пытается вновь встретиться с ободряющими глазами Чимина. — Можно сказать… Хм-хм, очень трудно, — будто раздумывая, тихо бормочет Шляпа. — Я ясно вижу ещё и храбрость, но сердце… Твоё сердце мерцает светом тысячи солнц. Она замолкает, и щёки мальчишки вспыхивают ярким румянцем, а в животе бабочки порхают. — ХАФФЛПАФФ! — объявляет Шляпа. Услышав её слова, Чонгук чувствует некое огорчение, пронзающее его существо до самых костей, но в следующий момент Шляпа вдруг исчезает с его головы, а глаза режет от яркого света ламп. Он скачет взглядом по лицам в поисках Чимина, ожидая, но в то же время боясь его укоряющего и стыдливого взора, но, к удивлению, когда он наконец находит его, тот смотрит на него так радостно, ликующе. Мальчишка начинает хлопать раньше всех остальных и с такой энергичностью, что Чон даже со своего места может заметить, как краснеют ладошки от ударов друг о друга. Профессор МакГонагалл указывает на длинный стол, стоящий в правой части. Ноги предательски дрожат, когда он встаёт и бредёт к столу, заполненным громко поздравляющими и просто счастливо орущими студентами. Чувствуя ободряющие хлопки по спине и плечам, замечая широкие улыбки, что украшали лица практически всех сидящих, он пробирается сквозь чёрно-золотую толпу. Чонгук усаживается рядом с мальчиком с тёмно-каштановыми волосами и миленьким острым носом после того, как тот ласково поглаживает его по спине, хлопая по месту рядом с собой. — Я Хосок, — тепло улыбаясь, представляется он и сжимает плечо Чонгука. — Добро пожаловать в Хаффлпафф! Чон краснеет, опустив голову, но даже в таком положении неведомо каким образом он взглядом натыкается на редеющую кучку первокурсников, на Чимина, что машет ему рукой со своего места. Чонгук смущённо машет в ответ, чувствуя, как щёки уже совсем горят от внимания. Кажется, Пак хотел что-то сказать, но именно тогда Профессор МакГонагалл говорит: — Пак Чимин? Тут же обернувшись к ней, мальчик улыбается, с высоко поднятой головой и расправленными плечами шествуя к табурету. Он аккуратно садится на стул и вздыхает, глаз не сводя с Чонгука до тех пор, пока шляпа не закрывает ему обзор. Казалось, будто Шляпа уже несколько часов шепчет что-то в голову блондину, который — Чон это видит со своего места — в волнении перебирает пальчиками, спрятанными в карманы мантии, и, нервно скрестив ноги, носками ботинок стучит по деревянным ножкам. На деле же проходит всего парочка минут — и вот, спустя ещё секунду Шляпа кричит: — СЛИЗЕРИН! Следующий стол, что был напротив Хаффлпаффа, словно взрывается, ученики вскакивают с мест, что-то крича и оглушительно аплодируя. Шляпу снимают с головы Чимина, являя всем остальным искажённое от множества эмоций лицо. В основном это, конечно, счастье, но Чонгук замечает в глубине глаз и некую неопределённость, и сердце его сжимается. Мальчик поднимается с табурета, сбегает по ступенькам к столу, в следующий момент поглощённый тучей студентов, одетых в изумрудно-чёрные… мантии? Окружённому хаосом Чимину всё же удаётся слегка оторваться ото всех и встретиться взглядом с Чоном… …И губы его растягиваются в прекрасной улыбке, а сам он вновь показывает большой палец, прежде чем сесть к остальным. Хосок жадно вгрызается в индюшачью ножку, слушая, как мальчишка, коего звали Тэхёном, который был таким же первокурсником, как Чонгук, и имел неоново-голубую шевелюру и широкую квадратную улыбку, рассказывал о своей поездке к Олливандеру. — Я метаморф, — говорит он, а после указывает на свои волосы, скашивая глаза на чёлку. Спустя мгновение его макушка из синего окрашивается в ярко-красный. Улыбнувшись ещё шире, он оглядывает глазеющих на него студентов, прежде чем ложкой зачерпнуть картофельное пюре и отправить его в рот. Хосок поворачивается к Чонгуку, который занят поеданием горошка. — Ты молчишь, — тихо говорит он, ладошкой заползая во взъерошенные мягкие чёрные волосы Чона и осторожно перебирая пряди. — И кроме того, ты так и не сказал мне своего имени. — Я Чонгук, — едва слышно отвечает он, не поднимая головы и продолжая пялиться в тарелку. — Приятно познакомиться, Чонгук, — легко и просто восклицает Хосок, делая глоток сливочного пива. Некоторое время он изучает младшего, с интересом наблюдая за тем, как тот кушает, перед этим кончиком вилки гоняя еду по всей тарелке. — Дай угадаю, ты маглорождённый. Чон поворачивается к собеседнику. — Да, — с опаской выдыхает он. — Люди… Люди говорят это так, будто это плохо… — Я не говорил, что это плохо, — перебивая его, щебечет Хосок и яро качает головой. — Мой лучший друг, Сокджин, маглорождённый, и он один из самых умных волшебников, которых я когда-либо встречал. Он кивает головой, глазами направляя через весь зал к гриффиндорскому столу, к высокому брюнету, чьё лицо просто поразительно прекрасно, в красно-золотой мантии, который о чём-то болтает с сидящей рядом с ним девушкой с вьющимися кудряшками, спадающими к плечам. — Хм, а кто вообще заставил тебя думать, что что-то не так с маглорождёнными? Чонгук чуть раздражённо вздыхает, взглядом скользя к слизеринскому столу, всего на секунду, в следующий момент возвращаясь к излюбленной тарелке. — Это… Мой друг из поезда… — И снова, дай угадаю. Его распределили в Слизерин, ммм? — задаёт вопрос Хосок. Чонгук чувствует, как глаза пощипывает от набегающих слёз. — Он просто… Когда он увидел меня, он просто всем своим видом показал, что что-то… Что-то не так, — Чонгук неопределённо качает головой, и лёгкие его дрожат вместе с испускаемым вздохом. — Я не знаю, я просто веду себя так тупо. — Но это не так, — ворчит Тэхён. Чонгук поднимает голову, удивлённый, что мальчишка с ним заговорил. — Мой папа — маггл, а мама — волшебница, — тем временем продолжает Тэхён. — И моя мама никогда не заставляла папу чувствовать себя так, будто он нечто низшее, нежели удивительный. Потому что он удивительный. С магией или без, — он широко улыбается, и улыбка эта так и сочится оптимизмом. — Уверен, твоя семья будет гордиться тобой. Эти слова заставляют что-то внутри Чонгука передёрнуться. — Я… Я думаю, — начинает он, — мой отец не был бы слишком рад волше… этому, — резко выдыхает. Вообще, это ещё мягко сказано. Его отец был в ярости. — Ох, мне так жаль, — говорит Хосок и начинает поглаживать его спину круговыми движениями, успокаивая. — Но ты уже здесь, ведь так? Могло быть в тысячу раз хуже. Ты мог стать одним из тех людей, которым приходится держать всю магию внутри себя, пока… пока они не взрываются. Младший раскрывает глаза, испуганно глядя на старшего. — Нет, — почти умоляюще выдыхает он. — Да, — говорит тот. — Мой отец работает в Министерстве, — Министерство Магии, если что, — и он рассказывал, что таких случаев десятки, а то и сотни. И это так страшно. Просто не все люди хотят быть волшебниками. Чонгук чувствует тепло, что исходит от тела Хосока, наслаждаясь сиянием человека, что подобен солнцу. Чувствует, как Тэхён придвигается к нему поближе, налегая на бок, тянется к кувшину с тыквенным соком и наполняет кубок Чонгука. Чонгук чувствует странное тепло и нежность здесь. И, возможно — пока только возможно, — он сможет к этому привыкнуть.