House of pleasure "Sakihara"

      — Давай, сладкий, скажи, как тебе нравится папочкин член, — говорит мужчина над ушком своей сегодняшней шлюшки, рвано двигая бедрами и совершенно не думая о том, что парень под ним скулит вовсе не от удовольствия, а от чертовой, раздирающей задницу боли. Ублюдок посчитал, что секс с минимальным количеством смазки это охуеть, как приятно.       — М-мне нрави-вится в-ваш. Мнгх… Член, п-папочка… — лепечет Дазай, сжимая в руках простыню и облизывая губы. Он отсчитывает минуты до завершения. А после к нему, как это обычно бывает, придет он, переодетый в уборщицу. Мягко поцелует, пошепчет на ухо банальное «все хорошо, скоро все пройдет» и поможет встать. Но до этого надо пережить эти ужасные сорок восемь минут.       — Грязная, грязная шлюха. Нравится, когда долбят в задницу, да? — голос меняется с противно мурлыкающего на ожесточенный, а по заднице прилетает больный шлепок. — Мне сказали, что, если ты будешь плохо работать, я могу тебя наказать: главное не прибить и ничего не сломать. Тебя когда-нибудь заставляли вылизывать обувь, а?       Если это животное, которое вот-вот, Осаму чувствует это по ускорившимся толчкам, кончит, думает, что это возбуждает, то он пиздец, какой блять тупой. Однако на секунду страх закрадывается под кожу, заставляя перед глазами замелькать воспоминания об ужаснейшем первом разе, когда его, еще шестнадцатилетнего мальчишку, отправили обслужить трех мужчин.       К горлу подступил ком, а по спине вновь пробежали мурашки, но все это прерывается в миг, когда его грубо и резко хватают за волосы, задирая голову вверх и заставляя посмотреть слезящимися глазами на клиента.       — Что, шлюха не довольна моим членом? — рычит темноволосый, хмуря густые брови и выходя из задницы. В этом есть только один плюс — на время заживления он будет просто убираться в комнатах и помогать другим парням и девушкам, своим братьям и сестрам по несчастью, приходить в себя после таких вот охреневших в край сук.       Его грубо швыряют в центр кровати, доставая ремень из брюк, и с размаху ударяют по икрам, из-за чего парень шипит, поджимая ноги ближе к животу. Только вот если ноги спасти можно, то вот спину, на которую пришелся жгучий, так и показывающий ему его, шлюшье, место, удар, увы ничем не прикроешь. Далее удар приходится по в миг покрасневшим ягодицам, на которых еще не сошли синяки с прошлых вечеров.       Дазай иногда вскрикивает, но в основном просто шипит, пускает слезы и старается не кричать, прекрасно зная, что крики для клиентов подобных являются бальзамом для мерзкой, желающий утвердить свое маленькое и ничтожное «Я» путем унижения тех, кто не может дать отпор из-за работы. А если дадут, то все, увольнение. Выгонят на улицу без гроша и одежды, и живи, как хочешь. Поэтому остается только терпеть.       Меж тем мужчина прижимает тощее тело к кровати, бешено дыша в его лицо. Его маленькие глазки хищно и опасно блестят, как у самого настоящего животного, от чего становится и правда страшно. Так на него давно не смотрели.       — Раз ты такой терпеливый мальчик, то будешь терпеть меня еще один час. Я продлеваю удовольствие с твоей задницей, и обещаю, что на тебе не будет ни одного живого места, если я не услышу, как ты умоляешь меня остановиться, грязная потаскуха, — зло шипит черноглазый, щелкая зубами у носа и отстраняясь. У Осаму есть несколько вариантов сейчас, но он не успевает подумать ни об одном: его резко бьют по щеке, а после переворачивают на живот.       Заставляют подняться в колено-локтевую, прогнуться в спине… Звук резкого удара ремня о кожу на заднице отражается от стен, а следом за ним с губ срывается тихий скулеж. Больно. Кажется, его в этот раз ударили бляшкой. Боль жгучая, ягодицы словно к горячей-горячей батарее прислонили и не убирают, только тут не поможет даже прекращение шлепков — зад будет болеть и через несколько часов после. Мужчина продолжает беспощадно хлестать его по заднице, попадая и на спину, специально выбивая из безотказной из-за работы шлюхи стоны и просьбы перестать.       — П-прошу… — дрожащим голосом просит парень, стоя на дрожащих ногах. На его ягодицах крупные ранки и царапины от бляшки, на спине ярко-красные, обжигающие при движении полосы, а на ребрах царапины от чужих ногтей и синяки. Его взяли еще дважды, обойдясь простым плевком, но и на этом спасибо.       — Ты очень херовый членоприемник, раз позабыл про то, что я не побывал еще в одной дырке! — самодовольно фыркает клиент, грубо дергая за волосы вниз, к полу, на который Осаму послушно садится на колени, устраиваясь меж чужих ног. — Соси, шлюха. А потом соберешь то, что я кончу тебе на лицо, и оближешь, понял?       Сил кивать или отвечать нет, а потому проще сразу взяться за дело. Шлюха, как бы грубо не звучало это слово, покорно и без лишних колебаний берет член в рот на половину, стараясь не думать об отвратительном запахе волосатого, как блядская лужайка в лесу, лобка. Шустро скользит по члену губами, царапая собственные бедра в попытке отвлечь себя от рвотного позыва. Вот головка упирается в гланды, проходит чуть дальше, но не глубоко, спасибо на том, что у этого ублюдка член не двадцати сантиметровый. Осаму специально сглатывает, дабы объять темный кончик стенками глотки, и скользит вверх, обратно к головке, но теперь медленно, чтобы потом вновь быстро насадится обратно до конца.       — Гх… Да, а сосешь ты лучше, чем умоляешь, — довольно говорит мужчина, поглаживая парня по волосам, что удивительно, как-то нежно. Однако вся эта фальшивая нежность не позволяет Дазаю потерять голову: его зад все еще болит, а на душе скребут кошки. Минет сейчас — это пытка, а не удовольствие или работа.       Кончает мужик быстрее и в меньших количествах, чем было до этого. И даже не брезгует сам стереть капли с бледной, с небольшой царапиной щеки свое семя, чтобы потом погрузить эти пальцы в горячий рот проститута. Тот их облизывает и посасывает, надеясь, что на этом все закончится.       — Чаевые мне запихать тебе в задницу или оставить на тумбочке? — смеется мужчина, вытирая пах бумажными полотенцами и тут же натягивая немного грязные, в каких-то мелких цветных пятнах штаны. наспех застегивает рубашку и сыплет мелочь, как слышно по звону монет, — на тумбочку. — Бывай!       Дверь закрывается с тихим и кратким скрипом, и Осаму обреченно забирается на кровать, тяжело дыша и ожидая, когда в дверь аккуратно заглянет рыжая голова самого светлого и родного человека во всем этом блядском борделе.       Чуя приходит через десять минут. На голове у него платок, губы чуть подкрашены вишневого цвета помадой, на тело надето темное синее платье, которое достигает лодыжек, на талии белый фартук, все, как полагается обычным, не для секса, а для уборки горничным.       — Дазай! — рыжий подлетает к нему, немного задремавшему от усталости, незамедлительно, шумно прикрывая дверь и смотря на лежащего друга с безмерным волнением в голубых глазах. — Ты как? Я слышал, как ты кричал.       Чуя говорит с ним, как с ребенком. В любой другой ситуации это взбесило бы, но сейчас Осаму жмется к нему, как дитя к матери, обнимая длинными руками под подмышками и утыкаясь носом в шею. Рыжий пахнет приятно, его парфюм сладкий, напоминает запах малины. Они сидят, молча обнимаясь, минут пять-семь, после чего Накахара обеспокоенно отстраняет от себя лучшего друга и по совместительству парня, смотря в печальные карие очи и ожидая ответа на вопрос.       — Я не смогу сидеть несколько дней. Опять. Мне кажется, он порвал меня… Почему они не любят использовать больше смазки, когда выбирают меня? — бормочет, просто бегая беспокойными глазами по родному лицу и уверяя себя, что все уже позади. А потом вновь обнимает, прикрывая глаза и потираясь щекой о плечо. — Я что, выгляжу как кто-то, у кого всегда влажно между ног? — обреченно вздыхает, прижимаясь к такому же тощему телу, как и его, сильнее. — Хочу уйти. Чуя, может, сбежим, а?       — Тш-ш… — Чуя ласково гладит его по волосам, улыбаясь легкой, но тоскливой улыбкой. — Я уговорил Курику-Чан купить нам пирожное. Оно, как ты любишь, с темным коржом или что это за штука, пропитанным сиропом, приятным ореховым кремом, вишней и шоколадной глазурью сверху, — он специально игнорирует вопрос о побеге. В те разы, когда друга берут слишком грубо, в его голове слишком много таких вот глупых мыслишек.       — Ты не ответил про побег, — недовольно бурчит Осаму, отодвигая край платья и не больно прикусывая участок кожи на плече. — Почему ты так хочешь тут остаться?..       — Нам некуда и не к кому идти, Дазай, и ты это прекрасно знаешь. У нас нет ни одной йены, которая принадлежит нам. На эти чаевые ты лишь ешь, забыл? — фыркает Накахара, закатывая глаза. Сейчас он стал серьезнее, а в голосе появилась строгость. — Я понимаю, что тебе было больно. Меня тоже берут больно. Куда ты хочешь пойти, как сбежишь отсюда?       И Дазай замолкает, лишь пожимая плечами. Им придется своровать вещи, еду на первое время. А потом, наверное, придется опять торговать телом, потому что ничего другого они не умеют, их еда рано или поздно закончится, а жить на улице как-то не хочется.       — Прости. Я надоел тебе, да? — отстраняется от Накахары шатен, облизывая солоноватую от крови губу (видимо, он прокусил ее и не заметил). — Я просто… Ты прав, нам действительно некуда податься, — Осаму мрачнеет, осознавая, видимо, всю тщетность бытия в который за жизнь раз и встает с кровати.       — Дурак. Не надоел, все нормально… Просто, наверное, тебе пора прекратить мечтать. Нам уже не шестнадцать, чтобы грезить о несбыточном, — усмехнулся, вставая и обнимая Осаму. — Я люблю тебя, Дазай. Обязательно сходи к Энди, может, он даст тебе таблетку от боли, мазь пропишет…       — Это не… Ладно, не важно. Ты не пойдешь со мной? — парень бросает взгляд на рыжую макушку, утыкается в нее носом и замирает на несколько секунд.       — Нет, мне надо провести экскурсию новеньким. Их привезли вчера, брат и сестра. Им всего десять. Думаешь, у хозяина будет совесть не погружать их в это дерьмо рано?       — Тебя он взял сам спустя месяц нашего пребывания тут. Не думаю… Хотя ты был очень милым двенадцатилетним мальчиком… — хохотнул Осаму, легко целуя рыжего в висок. И как это только удается Чуе? Одним своим присутствием рядом развеивать острое желание перестать существовать…       — Тогда все плохо, но… Ладно. Справятся. Сакихара-Сан не так плох, как кажется, — усмехается, отлипая, наконец, от длинноногого приятеля и подходя к зеркалу. — Мне нужно смыть с себя это все, пока Кое не увидела. До вечера? — Накахара легко протягивает руку, тепло улыбаясь.       — До вечера, Чуя, — мурлычет Осаму, касаясь его руки, переплетая их пальцы, сжимая руку в своей и отпуская. Маленький ритуал прощания соблюден.

***

      Дазай лежит на кровати в общей комнате, в их с Чуей закутке, который огражден от чужих глаз ширмой и плотной простыней, которая была прибита к потолку гвоздями. Идея подобного уединения пришла рыжему мальчишке, а помогать в основном ее воплощать приходилось Осаму, который и против-то особенно не был.       В голову лежащему на тонком матраце на полу Осаму лезут воспоминания. Вот их, еще детей, выводят из приюта, сажают в большую машину. В части, в которой они сидят нет окон по бокам, только на дверях под потолком. Таких детей, как он и Чуя, еще двое — девчонки, кажется, одной, с темными волосами и заколкой-бабочкой на вид лет четырнадцать, а второй, с огненными волосами и длиннющими ресницами, на год меньше. Они, как и мальчишки, жались друг другу, но ничего не говорили, лишь успокаивающе поглаживали друг друга по волосам.       Машина останавливается тогда, когда солнце клонилось к закату. Их выводят из машины и ведут в какой-то огроменный дом, в котором все, как одно, были завешаны шторами, а за ними горел свет. Из самого дома доносился приятный запах, звучала ласкающая слух и успокаивающая нервы музыка. Дом из красного дерева снаружи казался очень приятным местом, в голову двух глупых мальчишек закралась мысль о том, что их четверых решили взять в семью.       Чисто теоретически, они и правда были взяты в семью. Семью несчастных шлюх, которые стали теми, кем стали не по своей прихоти или вине, а из-за того, что оказались в приютах, которые спонсировал дом удовольствий «Сакихара». Грустная судьба сирот, не сумевших найти себе родителей до момента, когда хозяин Сакихары не требует привезти ему новых шлюх на замену старым, уже не нужным и выросшим людям.       Таких увозят куда-то далеко в большой грузовой машине, а обратно возвращаются уже без них.       Осаму усмехается, вспоминая и процедуру осмотра. Врачом тогда был не миленький мальчик Энди, а мерзкая женщина европейской внешности, с длинющим носом и мерзким премерзким голосом. Она грубо разговаривала, била по ладошкам за непослушание и больно тягала их за волосы, когда они не хотели подходить к столу для сдачи крови.       Рука мягко оглаживает плечо левой руки. Там красовался бледный рубец от первой дазаевской раны — его отдали на растерзание какому-то милому с виду мужчине, а тот, задурманив глупую детскую голову сладкими словечками воткнул ему в плечо нож, приказывая не трогать его, пока он не кончит. Это мерзкие воспоминания, очень мерзкие. Иногда именно этот фрагмент прошлого снится Дазаю, который потом просыпается посреди ночи в холодном поту, а через несколько секунд будит Чую, дабы тот подал ему воды и обнял, шепча обычное «Тшш… Я рядом, Осаму, все хорошо».       Мысленно он снова возвращается в тот день, когда ему, мывшему полы, приказали составить компанию трем взрослым мужчинам, которые сейчас скучают в пятнадцатой комнате. Мальчишка сглотнул тогда, быстренько сбегал в душ и уже через десять минут робко заглядывал в комнату.       Лица тех троих были омерзительные. Осаму уже знал, что это публичный дом, и что он сам будущая шлюха, но не думал, что как только ему исполниться шестнадцать, его отправят на такой первый раз. Мужчины смотрели на него, как на вещь, раздевали похотливыми взглядами.       Один из них был крупный, но не толстый, просто крепкого телосложения. У него была желтоватая кожа, с осветленными короткими волосами, зачесанными назад. Второй был темноволосый, чуть похудее первого, но кожа его была более смуглая; его Дазай сразу же назвал про себя усатым — у него были маленькие жиденькие усики. Третий был самым несимпатичным, у него через все немного морщинистое лицо протягивался розоватый шрам, один глаз закрыт больше, чем остальные, но волосы казались наиболее мягкими, чем у двух других. Вся эта троица была в костюмах, отличались они только цветом галстуков.       Как на зло, подозвал его к себе первым самый последний, с уродливым рубцом на лице. Он легко усадил к себе на колени в миг сжавшегося и напрягшегося мальчишку, пошло ему улыбнулся и облизнул губы.       — Как тебя зовут? — его большая рука обхватывала верхнюю часть бедра, мягко ее сжимала и поднималась, скользя по тонкой ткани широких штанов, вверх. — Ну-ну, не переживай. Нам сказали, что ты еще ни разу никого не обслуживал. Будешь хорошим мальчиком, мы объясним, как надо делать это правильно.       — Осаму… — тихо выдыхает шатен, чувствуя, как в груди быстро-быстро колотится сердце, а к горлу подступает страх. Его не будут спрашивать, хочет он или нет, просто возьмут и выебут, либо придерживая, либо насильно прижимая к кровати. Вторая рука легко оглаживает его щеку и давит на губы, силой заставляя их открыть.       Тогда он понимает суровую истину. Он, Чуя и все их соседи, включая щуплого Хиото, который недавно лежал с переломом ребер, не более, чем вещь. Вещь в руках Сахихары-Сана, которому плевать, что и когда ты чувствуешь. Попадая в комнату с красивой кроватью и приглушенным светом, ты становишься лишь жалкой игрушкой, которая отличается от магазинной лишь способностью издавать настоящие, не поддельные звуки, теплом и возможностью чувствовать удовольствие, боль, страх. Ты не личность, не человек, не животное. Ты вещь, которую, при большом желании, можно даже купить.       — Умница… А теперь иди сюда, — пальцы, давившие на язык, хватают его за подбородок и тянут ближе к лицу Третьего, а он уже открывает рот, желая засосать вырывающегося мальчишку…       Но неожиданно его плеча кто-то касается. Дазай вздрагивает, точно его обожгли этим прикосновением, начинает часто-часто дышать и лихорадочно бегать глазами по стоящему перед ним человеку. Сердце бешено стучит о ребра. Тук-тук, тук-тук, тук-тук…       — Фух, это ты… — облегченно выдыхает он, расслабляясь, когда видит перед собой мордашку Накахары.       — Да, это я. Что случилось? Ты выглядишь так, словно приведение увидел, — Чуя щурится, заглядывает себе за плечо, куда-то вглубь комнаты, и поворачивается обратно. — Что-то случилось?       — Нет, ничего, просто вспомнил кое-что… — отмахивается Осаму, поднимаясь с нагретого места и потягиваясь. — А, и с задом все хорошо, если тебе интересно, — добавляет он с усмешкой, стараясь отогнать от себя ощущения тех больших мужских рук, которые держали его за подбородок в воспоминаниях.       — Я рад, что с ним все в порядке. Я привел новенького, выйди, поздоровайся, — улыбнулся уголками губ рыжий, беря Дазая за руку и переплетая с ним пальцы. Он тянет его за простыни, в общую комнату парней, и кивает головой мелкому, с угольно-черными волосами, но выбеленными концами мальчишке на Дазая, мол, я вот про него рассказывал.       — Что ж, привет-привет, малявка, — приятным и дружелюбным голосом мурлычет шатен, садясь перед тем на корточки и протягивая руку. — Я Дазай Осаму, можно просто Дазай-Кун или -Сан, мне без разницы. Добро пожаловать в дом неудовольствия «Сакихара».