House of pleasure "Sakihara"

      Осаму недовольно цепляет ободок с белоснежными кроличьими ушками на голову, смотря на себя в зеркало. Дурацкий латексный костюм с какой-то сеточкой на боках и разрезом на ягодицах так и вызывал желание назвать самого себя блядью. Да только вот, ха-ха, он и так блядь.       — Осаму! — он поворачивается на зов одетого в такой же костюмчик Чуи, а потом жмурится, потому как в него летит что-то круглое и, вроде как, пушистое. — Блять! Прости…       Это круглое нечто попадает парню прямо по носу, спасибо, что какая-то торчащая оттуда штука была относительно мягкой. Дазай одной рукой потирает нос, а второй, нагибаясь, берет с пола помпон, осматривая его.       В его руках был зажат самый настоящий анальный хвостик кролика. Он подходил по цвету к ушам — такой же белый и пушистый донельзя. Та мягкая штука, которая из него торчала, была самой пробкой, сделанной из силикона, ее размер был средний, для того, чтобы такую ввести в зад любой сакихарской шлюхи нужно было бы просто каплю смазки на анус, и все — она войдет без каких-либо проблем.       — Мне вставить это сразу? — бурчит он, проходя по комнате к их уголку. — Или перед выходом?       — Мне сказали, что мы должны ждать уже в полной готовности, — пожимает плечами Накахара, поправляя черного цвета ушки около второго зеркала. Одет он был в похожий на дазаевский костюм из латекса, но различие все-таки было, правда, всего единственное — глубокий, практически до рыжего лобка вырез вместо бретелек на боках. На шею же пришлось нацепить ошейник, так как единственная собака в их не скромном заведении, она же Дазай Осаму, отказалась его надевать.       — Бе… Вставишь мне? — спрашивает, заваливаясь в душном костюме на матрац, Дазай, начиная смотреть за тем, что там у зеркала с собой хуевертит Чуя.       — С радостью, но только тогда, когда мы отработаем сегодняшнюю ночь. Я выбил нам перерыв на неделю за отсос, — говорит рыжий довольным голосом, кидая на Осаму игривый взгляд без тени стеснения. Попросить отпуск за качественный отсос начальству дело привычное — таким каждая шлюха в их борделе хоть раз, но пользовалась.       — Ого, да ты молодец. Возможно, я даже буду не против того, чтобы ты вставил мне. Мы так и не сходили в душ так, как хотели. Ну, ты понимаешь, о чем я, — взгляд белого кролика, если Дазая так можно назвать, темнеет, а сам он, этот кролик, ощущает прилив возбуждения, уже представляя, как они замечательно проведут эту неделю после дурацкого совместного заказа.       Но резко вспоминая о том, что сегодня им с Чуей предстоит работать вместе, становится тревожно. В прошлый раз, когда клиенты просили подобное, двое парней стали жертвой игр тех еще выблядков. Несчастных заставляли ебать друг друга без смазки, причинять друг другу боль и облизывать ботинки, а после грубо трахнули, разорвав задницы к чертовой матери. Именно поэтому становится страшно. Страшно за то, что придется причинять боль такому родному и любимому Чуе.       — Эй, ты чего? — Чуя быстро замечает помрачневшего возлюбленного, боже, как слащаво это сейчас звучит, и присаживается рядом, касаясь плеча. Он видит в карих глазах бушующий ураган тревоги и страха, а потому догадывается, о чем тот опять думает. — Все будет нормально.       — Я не хочу делать тебе больно, — бормочет, садясь на кровати и смотря куда-то в пол, Дазай. — Не хочу тут работать, Чуя, давай сбежим. Пожалуйста, — он смотрит на рыжего умоляющими глазами, ощущая, как на душе или же ее остатках скребут кошки. Дазай бы убил за Чую, выгрыз бы глотку любому, но только если сам Чуя того захочет. И именно из-за Чуи он до сих пор тут. Не любя он его, то ушел бы уже давно.       — Хэй, мы же говорили уже об этом. Нам некуда идти. Некем работать. Нет даже минимальных денег на жизнь за пределами Сакихары, Осаму, — говорит тихо и даже разочарованно Накахара. — Я бы ушел с тобой. Мне не нравится отдаваться кому попало, не нравится смотреть, как отдаешься ты, и как ты страдаешь. Но тут стабильность. И пока она есть, я боюсь уходить. Не хочу трахаться или сосать кому подряд на улице за кусок хлеба и глоток воды, — Чуя тоже мрачнеет, делясь, наверное, в первый раз такими переживаниями по поводу мира за пределами борделя.       — Я знаю, но… Лучше уж умереть на улице, чем причинять боль тебе тут или смотреть, как ее тебе причиняют другие, — Осаму смотрит на часы, берет хвостик и тянется за смазкой, подавая ее Чуе. — На, вставляй его. Нам скоро уходить.       — Прости, — выдыхает парень сзади, щелкая колпачком смазки и выдавливая немного на палец. Обмазывает им пробку, а остатки вытирает об анус, легко шлепая. — Расслабься.       Дазай охает, когда ему в зад вставляют хвост. Выглядела затычка в руках значительно меньше, чем ощущалась в его успевшем немного утратить растяжку проходе.       — Тебе вставить? — говорит он, вставая с места. Теперь уже не присядешь, если, конечно, не хочешь, чтобы и меховая часть аксессуара вошла в задницу. — Я про пробку, если что.       — Дебил. Да, давай. И аккуратнее, — фырчит Чуя, вставая в позу собачки и прогибаясь в пояснице. Осаму делает все то же самое с пробкой, только смазки на сфинктер добавляет больше, аккуратно вводя игрушку и неожиданно слыша свист вошедших ребят сзади. — Блять.       Теперь не избежать раздражающих шуточек про секс между ними прямо в общей комнате, хотя все и так прекрасно знают, что эта парочка за ширмой иногда дрочит или отсасывает друг другу, если лень идти в душ или подсобку за нормальным сексом. Ну или если у одного из них болит зад.       — Охо-хо! Вы решили нам устроить порно в живую? — усмехается один из парней, светленький блондинчик Нэо, и проходит к своей кровати, на которую и плюхается, глаз не сводя с этой парочки (он бы присунул этим двоим, если быть честным до конца).       — Нэо, аккуратнее, а то Дазай с цепи сорвётся, — шутит темненький парень, похожий на европейца, Джексон. И его тут же подхватывает какой-то мальчишка из России, который все это время тихо подпиливал ногти в своем углу и был незаметнее люстры, которая как бы есть, но на которую никто не смотрит.       — Или Чуя. Ты ходишь по тонкому льду, Нэо, — этот самый Нео лишь фыркает, отворачивая голову к окну, как вдруг ощущает на себе прожигающий взгляд либо Дазая, либо Чуи — уточнять это не хочется, так как поднять на них глаза резко стало стремно.       — Нео, — начинает елейным голосом Осаму, улыбаясь так, будто бы прям сейчас начнет плеваться в того ядом или обливать его кислотой.       — Еще раз ты откроешь свой поганый ротик, Нэо, и я спущу свою собаку — ты же, Джек, это имел в виду, да? — с поводка, позволяя ей драть твой аппетитный зад без капли смазки, — голос Чуи такой же приторный, как и у Дазая, а вот взгляд такой, будто бы он сейчас этого несчастного парня сожрет заживо.       — А Чуя в это время тебя, сладенький, будет иметь в рот по полной программе. У тебя же еще ни разу втроем не было, да? Ну, вот, опытом поделимся! — добродушная улыбка на дазаевском лице тот еще пиздеж, надо сказать, за ней скрывается хищный оскал человека, который знает на своей шкуре, что такое сексуальные издевательства.       Нэо бормочет что-то вроде «простите» и встает, ускользая из комнаты. Ну вот и отлично, пускай себе сидит и думает, что как и кому в следующий раз говорить где-нибудь в столовой или в общей комнате отдыха, балакает с девочками или жалуется на тяжелую жизнь Лили.       А тем временем время собираться в той самой комнате уже подошло, а потому Осаму берет Чую за руку, кивая на часы, мол, пора, и потягивается, направляясь к выходу. Ему все еще тревожно, но, быть может, Сакихара-Сан не такой продажный обмудок, а потому внес тех людей в черный список?

***

      Но он оказался продажным ублюдком.       Осаму стоит, чуть подрагивая от холода в комнате. Кондиционер работает на полную, в комнате гуляет холод, обе шлюшки, одетые в блядский латекс, который согревает от слова нихуя, мерзнут, а этим двоим насрать. Ну, круто, что тут еще можно сказать.       — Я Миамору, для вас папочка, а это Джесси, для вас Господин, — японец с темными волосами указывает на блондинчика, который все это время смотрел на Осаму изучающим взглядом. — Сегодня вы здесь, чтобы развлечь нас, играя друг с другом, а потом уже, уставшие и затраханные друг другом, насадитесь на наши члены. И если мы поймем, что кто-то из вас работает не энергично, то три удара ремнем вам по спине обеспечены, шлюхи.       — Ну, что ты так, папочка… Не раскрывай всех наших карт, — блондин усмехается и достает из тумбочки рядом с собой двойной дилдо, швыряя его на пол. — Развлекайтесь. Смазка меня мало волнует, что придумаете, то и будет.       — Только дерьмом обмазываться не надо, поберегите мои нервы, — добавляет брюнет и усаживается на кровать, смотря на как-то растерявшихся парней. — Живо начали, шлюхи.       И если Чуя быстро опомнился, то Осаму еще смотрел в пол пустым взглядом, осознавая, к кому они с его рыжим любовником попали. Его пришлось шлепнуть, но не сильно, чтобы привести в чувство.       — Вставай на колени, сладкий, — говорит Чуя игривым голосом, чтобы возбудить клиентов, и легко поглаживает дазаевские ягодицы руками, надеясь, что отвлечет и самого Дазая от его неутешительных и поглотивших его с головой мыслей.       — Д-да, детка, как скажешь, — усмехается, но говорит никак. Ноль эмоций, только легкая дрожь. Он встает на колени, чуть прогибаясь. Ощущает шлепок по ягодицам и слышит чпок, с которым пробка покидает его задницу. Хвостик откладывается в сторону, а к его дырочке прислоняются жаркие и такие родные губы. — Мх…       Чуя отлизывает умело: сначала давит язычком на вход, заставляя тот напрягаться, а потом чуть толкается, оказываясь в заднице Осаму кончиком языка. Буквально пару секунд, и он вновь широко лижет анус, стараясь оставлять там как можно больше слюны, ведь в его планах тут же вставить и одну половину члена.       — Ммх. Зайч-чик… Господи!..       — Малыш, а ты слаще, чем в прошлый раз, — со смешком замечает рыжий, отстраняясь и беря в руки фалос. Его выбор падает на менее крупную сторону. Ему хочется пожалеть своего партнера и... Блять, окей, это будет звучать максимально слащаво, но похуй. Своего партнера и любовь всей жизни. — Расслабься, сейчас заползет змейка, — пара шлепков для расслабленности, и к сфинктеру подставляется одна из двух головок члена, та, что поменьше, начиная чуть надавливать.       Вот Чуя чуть толкает головку в анус, но специально проезжается членом меж ягодиц, слыша одобрительный смешок со стороны зрителей. Видимо, пока что им все нравится. И вот, когда член был на половине в Осаму, а тот постанывал о легких движений, плеча Чуи касается чей-то ботинок, точнее туфля.       — Эй, возьми-ка вот это и ударь его пару раз, — говорит тот, что называл себя папочкой, и протягивает тому жесткую плетку. И Чуя сглатывает. Он не сможет ударить Осаму этой штукой специально больно, особенно зная, как тот не любит боль. — И не жалей его, он всего лишь шлюха.       — Да, папочка, — теперь Накахара понимает, чего боялся Дазай. Понимает и прикусывает губу, занося дрожащую руку над головой с зажатой пальцами плеткой и… Слышится свист, потом звук удара и громкое шипение. — Прости…       Чуя кусает губы, замахиваясь еще раз и нанося очередной удар по спине. Он знает, какие следы останутся на этой спине. Знает, как больно будет Осаму ложиться или облокачиваться. И еще Чуя чертовски сожалеет, что не сбежал когда-нибудь до сегодня с Осаму, потому что слышать всхлип того стало чертовски больно.       — Еще. Я хочу, чтобы он скулил от боли, — капризно требует Господин, хмуря свои светлые брови. — Давай, чего ты его жалеешь, это ваша работа!       Легко сказать. Чуя бьет снова. И снова. И снова. И бьет даже тогда, когда Осаму издает скулеж. Ему больно, бесконечно больно внутри от того, что он делает. Он плачет вместе с Осаму, которого побил собственными руками, и который сейчас еле стоит на руках, роняя слезы на пол. Руки дрожат, внутри что-то как будто ломается. Если бы его спросили, какого это — причинять боль Осаму, он бы ответил, что надо представить, как у вас на глазах умирает ваше любимое домашнее животное. Это такая же адская боль внутри, смешанная с виной за то, что ты не можешь ничего поменять. Только… Чуя мог. И может.       Он может все изменить. Нужно… Нужно только пережить этот ад, пускай он только начался, а потом, когда Осаму станет полегче, взять его на руки и свалить из этого дома к чертям собачьим. Будут жить в коробке, ловить голубей, крыс или рыб в фонтанах по ночам, плевать, главное, что не нужно будет делать друг с другом подобное. Не нужно будет причинять друг другу боль.       — Еще, — холодно говорит кто-то из клиентов. Чуя поднимает руку, но, слыша очередной всхлип, чувствуя запах крови, не может ударить.       — Не могу… Простите, — шепотом отвечает он, опуская руку и откидывая плеть в сторону. Он должен подчиняться, но не может. Сейчас не может.       — Я дам Сакихаре по яйцам за то, что его шлюхи такие тряпки! — рявкает брюнет, пиная Накахару ногой в плечо от злости и швыряя ранее взятый стакан с виски в стену. — Эй, ты, сопля, поднимайся. Посмотришь, как надо работать плетью и продолжишь мое наказание за неповиновение.       Папочка, которого хочется сжечь заживо, поднимает Осаму за волосы, заставляя вскрикивать. Он смотрит с красными от слез глазами на Чую, который выглядит убито. И убил он сам себя, подчинившись в первый раз. Моральный самоубийца.       Стоп. Он… Он хочет ударить Чую? Этой плеткой? Нет, нельзя. Чуя не привык к этому. Его нельзя. Осаму против, а потому тянет руки, как наивный ребенок, думая, что это как-то поможет, но его лишь хватают сзади под руки, чуть оттаскивая назад. Это блондинчик.       — Куда это ты собрался, а, лапочка? — язык его облизывает ухо Дазая, сдерживая мертвой хваткой. — Смотри. Смотри, как ему больно.       Чуя не пятится, просто послушно встает на колени, упираясь руками в пол, и терпит. Терпит хлесткий, со свистом разрезающий воздух удар. И таких штук пятнадцать. Дазай не понимает, что делает, пытаясь вырваться. Он кричит, не слыша и не видя вокруг себя ничего и никого. Только Чуя и плеть.       Только Чуя и плеть, которая оставит болезненные рубцы на его прекрасной, бледной, с некоторыми родинками коже на пояснице.       — Да завались ты уже, заебал, — Миамору улыбается зловещей, не предвещающей ничерта хорошего улыбкой. Рука хватает Чую за волосы, сильно оттягивая и, кажется, выдергивая несколько волосинок, наматывает на кулак и тянет вперед. Тянет резко, чтобы было больнее, заставляет шлюшку кричать. И все это с полной удовольствия, особенного удовольствия лыбой.       «Я же говорил, что надо бежать…»       Их ставят задом друг к другу. Конец торчащего из Осаму фалоса грубо, без капли смазки проталкивают Чуе в задницу, проводя рукой по кровоточащей спине. Шипение и адская боль.       Команда двигаться. Теперь они оба фактически имеют друг друга, просто двигаясь. Им больно обоим: слюна, которой смазывал Дазая Чуя, уже давно высохла. А про рыжего и заикаться нет смысла. Порван. На силиконе виднеются следы крови.       Они не знают, сколько это длится. Не знают, что с ними будет дальше. Им больно, что они бессильны против системы. Они не могут остановиться, потому что иначе все будет куда хуже. Но и делать то, что они делают сейчас, нельзя. Правда, кого волнует то, что нельзя, если тебя заставляют это делать те, кто выше, старше по статусу? Правильно, только тебя, заложника, нет, вечного узника этой ситуации, этого чувства собственной ничтожности.       Их желания не имеют смысла. Они не люди. Перестали ими быть, когда их только что сюда привезли. Дазай это понял после своего первого раза. Чуя только сейчас. Только сейчас, когда его берут за подбородок и начинают ебать в рот, отвешивая пощечины ни за что. Просто так.       Получать просто так не весело.       Чувствовать себя ничем не весело.       Не весело желать умереть себе и своему партнеру прямо сейчас, чтобы не терпеть это больше.       — Глотай до последней капли, шлюха, иначе выдеру так, что хер ты поднимешься следующие два дня, — рявкает Папочка, грубо утыкая едва дышащего Чую в свой омерзительно пахнущий мочой лобок. Чуя глотает, но не может глотать и не дышать одновременно.       — Хочешь поиздеваться — бери и издевайся, только потом сам будешь доплачивать, Миамору, — сухо замечает блондинчик, который все это время просто поглаживал член. Ему скучно, не интересно. Ему хочется просто кончить в чей-то зад, даже если это будет зад Миамору, и покончить с этим.       — Окей, спасибо, мать твою, за разрешение, Джес, я только его, блять, и ждал! — с сарказмом замечает ублюдок, достающий ремень из штанов и начинающий бить обоих парней. — Получите, получите по полной, сучки. Узнайте, что такое боль!       Осаму чувствует, что Накахара перестал двигаться. И неожиданно понимает, что произошло. Обморок. Обморок от боли и стресса. Хоть бы этот мудак подумал, что Чуя умер, чтобы все это закончилось. Хоть бы был опьянен их страданиями так, что не смог бы более измываться.       — Сука! — рявкает тот и еще раз ударяет по обмякшему телу, отбрасывает ремень в сторону и начинает дрочить, сжимая рыжие кудри в руке.       Дазаю жаль, что он видит это. Он хочет ослепнуть. Но больше всего хочет умереть. Умереть и более никогда в жизни не перерождаться в этот ебаный ад на планету Земля. Он хочет быть сраным пришельцем с планеты Нибиру, хочет быть просто пылью в космосе, лишь бы не снова на землю.       — Эй, я еще не кончил. Вынимай из себя эту штуку и садись ко мне на колени, — негромко зовет его блондинчик. Он выглядит уставшим. Как будто и не он вовсе в начале сидел в этом кресле.       Нет других вариантов кроме послушания. Осаму ползет к тому, вынимает фалос и плюхается на колени. Он чертовски устал, у него кровоточит спина, ему больно и страшно, безумно страшно за Чую. Вдруг… Вдруг этот жалкий кусок дерьма, смеющий называть себя человеком, его убил?       — Эй, не бойся. Ты просто попрыгаешь на моем члене, пока я не кончу в тебя, я заберу Папочку, и ты останешься со своим другом. Если он, конечно, еще жив, — тихо мурлычет Господин, поглаживая того по груди. Он припадает к шее того, кусая ее и целуя, а руками раздвигает ягодицы. На пальцах что-то жирное… Смазка! Неужели, его трахнут со смазкой?       У него нет сил на слова, только звуки. Тихие, хриплые стоны вырываются из груди, когда его сажают на член. Тот тоже весь в смазке. Отлично. Спасибо, что позаботились. Терпит толчки, сам насаживается, еле держась слабыми руками за плечи того.       Чуя не приходит в себя. Дазаю кажется, что он умер. Умер от боли, шока и ужаса. Умер от ударов этой псины, которая… Блять. Кажется, он трахает его сейчас. Он, ну, Чуя, еще теплый?.. Шлепки слишком громкие. А вдруг еще живой?       Дазаевская голова в тумане. Мысли путаются, перемещаясь с одной темы на другую и обратно. Где-то рождается мысль убить кого-то из этих двоих, но, ахаха, были бы силы на это. Были бы силы на нормальный стон.       Его, как куклу, кладут на кровать, когда все кончается. Слышен разговор, обрывки фраз. Что-то про то, что надо заканчивать и идти расплачиваться. Дазай без сил. Просто смотрит пустыми глазами в потолок, пуская слезу. Он думает, что его солнце погасло.       Внутри пустота, болезненная пустота, растущая с каждой секундой все быстрее и быстрее, все больше и больше. Она так манит в нее. Так зовет и дурманит голову. Эта пустота обещает, что все будет хорошо, ступи в нее он. В ней будет и Чуя, и дом на берегу моря, и собака, которая будет спать в ногах. Проще говоря, пустота обещает иллюзии, безумство и блажь. Осаму чуть ли не падает в нее, если бы не тихий зов.       «Чуя?..»       Накахара тихо скулит имя любовника. Он тоже боится, что очнулся, а того, ради кого он отдал бы жизнь, уже нет. Но его руки касается дазаевская, пальцы слабо переплетаются.       Они оба живы.       Теперь осталось не поддаться соблазну покончить с собой.