lilies.

Ваня взрослая. Совсем взрослая. Она ходит на работу, вовремя оплачивает счета, читает новости и каждое утро исправно сжигает яичницу на старой тяжёлой сковородке. У неё есть потрепанный блокнот со списком дел на ближайшую неделю, отметки в календаре на месяц вперёд и запланированная на следующее лето поездка к морю. Ваня чертовски себя ненавидит за это, но она взрослая. Самая обычная взрослая с каменным стержнем стабильности внутри и боязнью перемен под рёбрами. Так тяжело. Так отвратительно. И ломается Ваня тоже как самая обычная взрослая — тихо, незаметно, сжав зубы и вцепившись ногтями в руку до тёмных алых отметин. Пятый с максимально спокойным видом делает бутерброд с зефиром и арахисовым маслом, словно ничего и не было. А Ваня смотрит на знакомое лицо, на запачканный фирменный костюм, на этот чёртов сэндвич, и чувствует, как трещит по швам натянутая, словно струна на скрипке, канва привычного существования. Надо же, она столько лет беспрестанно мазала хлеб арахисовым маслом и укладывала на него проклятый зефир, а теперь, вернувшись, он всё равно готовит эти чёртовы бутерброды сам. Ваня вообще-то не матерится, но в этот момент неосознанно думает, что Вселенная — та ещё, конечно, блядь. У Пятого тонкие пальцы, скреплённые в замок и тяжёлая усталость в глазах. Ваня пугается для приличия, но глубоко внутри совершенно не удивляется, обнаружив его у себя в квартире. Он говорит, что нужно поставить решётки на окна. Она отвечает, что это второй этаж и они здесь не нужны…

…а про себя думает, что, господи, я готова постоянно оставлять проклятые окна нараспашку, только если ты будешь снова и снова оказываться здесь. Только если не будешь уходить. Не будешь снова меня бросать.

Ване непривычно. Пятый, которого она знала в детстве; Пятый, ради которого постоянно держала свет включённым; Пятый, без которого было так чертовски сложно — сидит сейчас перед ней такой близкий, такой спокойный, такой уверенный. Такой в з р о с л ы й. Рядом с ним неожиданно хорошо и без таблеток. Рядом с ним она чувствует себя не-взрослой, чувствует себя живой. Почему-то очень хочется кофе и плакать. И обнять его. Но Пятый, новый Пятый, вернувшийся после стольких лет, он серьёзный до мурашек под кожей и такой же холодный. Ваня передаёт ему стакан с виски и случайно соприкасается кончиками пальцев. Руки у него такие же ледяные, как и раньше. Хоть что-то не меняется. Детская внешность слишком странно контрастирует с взрослым сознанием, поэтому Ваня наспех подливает алкоголя и себе. У неё дрожат руки, путаются мысли и крутятся на языке самые разные отчаянные слова. Он же ребёнок внешне, совсем ребёнок! Ей нельзя чувствовать что-то подобное к ребёнку. Неправильно. Нет. Совсем нет. Нельзя. …но когда поутру стены квартиры снова встречают её холодным одиночеством, Ваня чертовски сильно сомневается во всех своих вчерашних «нельзя».

***

Ленард тоже взрослый, но взрослый по-другому. Он мило улыбается и смешно путается в нотах. Ваня находит его… приятным. Приятным, но не больше. Он приглашает её заглянуть на огонёк, и она обещает как-нибудь зайти. Хоть на самом то деле не имеет абсолютно никакого желания. Букет от Ленарда стоит на кухонном столе в старой вазе и Эллисон слишком громко цокает языком. Хоть сестра ничего и не говорит, Ваня не может с ней не согласиться. Она выкидывает мозолящий глаза веник в тот же вечер, оправдываясь сама перед собой, что просто не любит цветы. Подобные шикарные букеты не для неё. Вообще любые букеты не для неё. Слишком дорого, слишком красиво, слишком пафосно.

(она обожала лилии в детстве, но кто уже вспомнит про это?)

Да, Ваня просто не любит цветы, вот и всё. А ещё она совершенно не любит того, кто их отослал, но это ведь второстепенно, да?.. Времени до обозначенного Пятым апокалипсиса всё меньше и меньше. Ваня практически не появляется в Академии, практически не видит своих, практически не знает, что там у них происходит. Но она совершенно не «практически» скучает по чужому холодному взгляду и ледяным рукам. И совершенно не «практически» ненавидит себя за это. Очередное раннее утро встречает девушку проспанной репетицией и… тремя лилиями, аккуратно стоящими в вазе ровно по центру стола. Ваня замирает на несколько долгих десятков секунд. Совсем свежие, такие нежные и красивые, появившиеся словно из ниоткуда. Такие любимые в детстве белые лилии. Ваня осторожно касается белых лепестков, вдруг ощущая себя такой невероятно счастливой, совсем не серой, совсем не отчаянно-взрослой. Почему-то первыми на ум приходят именно холодный взгляд таких знакомых глаз и тонкие ледяные пальцы.

(надо же, он помнит)

Ваня улыбается.