О надежде молчи до конца

Турнир закончился только в два часа, в связи с тем, что бои затянулись, так что строгие правила мистера Хартфорда насчёт времени принятия пищи были отменены, и возбужденные свежим воздухом и шампанским гости толпой повалили на обед, накрытый во внеурочный час. Кларк от еды отказалась, сославшись на головную боль, хотя на самом деле ей просто нужно было уйти и побыть в одиночестве, чтобы осмыслить все то, что она пережила во время турнира. Сказав Беллами, что идёт отдыхать в комнату, Кларк незаметно ускользнула из особняка и, пройдя мимо суетящихся на лужайке слуг, убиравших стулья и мусор, миновав оранжерею, дом Лексы и несколько хозяйственных построек, долго брела по саду, а затем вышла на берег реки. Вид, простиравшийся перед ней, радовал глаз и успокаивал разбушевавшиеся нервы. Вокруг простирались плоские зеленые поля, и нигде не было видно ни людей, ни техники, только стадо овец, похожих на игрушечных, мирно паслось в паре миль от неё на склоне крутобокого холма. Кларк нашла тропинку, протоптанную в густой траве, и побрела вдоль берега, обхватив себя руками и глубоко вдыхая свежий, пахнувший полынью и теплом, воздух. Поначалу, оказавшись в одиночестве, она хотела позвонить Октавии и рассказать ей о случившемся на турнире, но потом поняла, что подруга просто не поймёт ее или, что ещё хуже, поднимет на смех, потому что, произнесённое вслух, ЭТО будет звучать как полный бред, а Октавия была человеком рациональным, и ей всегда сложно давались рассуждения о вещах, не имеющих научного обоснования. Да и что Кларк скажет ей, если и решится? «Знаешь, я думала, что еду отдохнуть со своим парнем, который казался мне лучшим мужчиной из всех, с кем я встречалась, в загородный особняк, и я представляла себе бассейн, коктейли и увитые плющом террасы, а он привёз меня в странный дом, полный мучительных воспоминаний и тайн, и я встретила девушку, которая заставляет меня думать о вещах, до того мне неведомых, и волнует меня так сильно, что я ловлю глюки, в которых она сражается и побеждает ради меня, и в этом мире мы с ней как-то связаны, но объяснить это логически я не могу, и давай ты поверишь, что все именно так и было». Произнеся про себя всю эту длинную, сумбурную и бредовую тираду, Кларк по-настоящему разозлилась. Ведь если разложить по полочкам их общение с Лексой, то выходило, что они неловко и натянуто познакомились в столовой, потом поссорились в оранжерее, потом столкнулись в бассейне, где оскорбили друг друга по второму разу, и больше физически ничего не произошло, но на деле-то получалось нечто совсем другое. Кларк никогда ещё так сильно не хотела узнать другого человека, как она хотела узнать Лексу (пусть это желание и было односторонним), и случай на турнире убедил ее, что она не одна ощущает какую-то глубокую внутреннюю связь, которая, хоть и не имела названия, но была реальнее, чем все, с чем сталкивалась когда-либо Кларк, не искушенная в тонкостях глубоких духовных отношений. Лекса тоже знала, когда смотрела на неё через всю лужайку, и Кларк задала себе очередной вопрос, который прозвучал в ее голове голосом Октавии: а знала что? Знала, что мы связаны. Знала, что я видела ее одну среди всех этих людей. Кларк внезапно ощутила жар на щеках и даже оглянулась по сторонам, хотя была в чистом поле, и никто не мог ее видеть. Словно она думала о чем-то постыдном и греховном, и, если бы могла облечь это в звуки человеческой речи, то это прозвучало бы по меньшей мере кощунственно. Да, я смотрела на неё одну и хотела, чтобы она тоже смотрела лишь на меня, и она каким-то образом угадала мое желание, и это был момент. Кларк не считала себя излишне романтичным человеком. Она всегда с презрением относилась к тем, на ее взгляд, больше придуманным, подсмотренным в кино, чем настоящим, отношениям, которые с такой поспешностью заводили ее подруги в школе и институте, а потом ночами изливали Кларк душу по телефону или на фейсбуке, варьируя разные рассуждения на одну и ту же тему — «вот и пришла любовь». Спустя два-три месяца «любовь» так же быстро уходила, и Кларк вынуждена была покупать бутылку виски и выслушивать уже обратные излияния на тему «почему все парни одинаковы». Единственным исключением из правил была Октавия, переплюнувшая многих мужчин по безразличному отношению к чувствам и отношениям. Она также легко рвала связи, как и заводила их, и навострилась выпроваживать очередного парня (а пару раз это были девушки), с которым провела ночь, так быстро, что человек даже не понимал, что его использовали. Кларк не то что не верила в настоящую любовь, просто она никогда в жизни не встречала чего-то подобного тому, что описывают поэты в стихах, когда двое не могут жить друг без друга и умирают в один день — нет, в это она не верила, просто, глядя на Лексу, стоящую посреди поляны с мечом в руке, она вдруг ощутила, что откуда-то знает не только то, что знает и Лекса, но — к ужасу своему — и то, что ей не нужно ни о чем спрашивать, потому что все давно решено и предначертано. Она медленно дошла до конца изгороди и, положив руку на нагретый мшистый камень, задумчиво взглянула на раскинувшийся перед ней Хартфорд-Хаус. В окнах его ослепительно сверкало солнце, и дом был похож на картину, нарисованную кем-то на голубом фоне, неправдоподобно прекрасный и равнодушный, он покоился в своём великолепии, и где-то там ходила сейчас девушка, занимавшая мысли Кларк с первого момента, когда она вошла в столовую, сдержанная и невозмутимая и такая далекая, что, казалось, ее спокойствие нельзя поколебать ничем на свете. Кларк вспомнила, как она увидела Лексу рядом с молодым человеком, восхищенно смотрящим на неё, после турнира, и как она ощутила то незнакомое пока чувство потери и ревности, когда в ее голове мелькала лишь одна мысль: «Не смотри на неё, не говори с ней, не отнимай ее у меня». Она одернула себя. Это уже было за гранью дозволенного, да и вообще за гранью всего, Лекса ведь не ее собственность, она вообще ничья собственность, и уж тем более Кларк не имеет права отнимать ее внимание у молодых людей, которые должны виться вокруг такой красивой девушки, как пчелы вокруг мёда. Да, она вела себя, как последняя сука, с Кларк, но ведь Кларк не мужчина, и сколько на ее веку было таких вот богатых девиц, которые могли оскорбить неугодного им человека и тут же начать сладко ворковать с каким-нибудь красавцем, чтобы охмурить его и выскочить замуж. Но опять не сходилось. Лекса не ворковала с молодым человеком, и уж точно она не флиртовала с ним, стоя на той лужайке, и Кларк вообще не верилось, что Лекса когда-либо умела флиртовать… Ужимки и улыбки глупеньких красавиц вряд ли присутствовали в ее арсенале похитительницы сердец, она просто бросала один-единственный взгляд, как бы говоря: «Это теперь мое», и для жертвы все было кончено. Как тот взгляд на турнире, после которого Кларк долго не могла прийти в себя, после которого она соврала своему любимому человеку, что у неё болит голова, и убежала в поле, чтобы осмыслить значение этого единственного взгляда. Впрочем, теперь у неё действительно разболелась голова. Интересно, а если сказать Беллами, что она не придёт на приём, какой будет его реакция? Нет, нельзя не идти, он обидится, не говоря уж о мистере Хартфорде, который сочтёт ее поведение неподобающим, и всех остальных гостей, чьи взгляды Кларк неоднократно ловила на турнире. Она встречалась с молодым и завидным женихом, и дочки богатых дамочек, наверное, заочно ее ненавидели, потому что Беллами посмел променять их на какую-то не слишком аристократичную австралийку. Перед приёмом Кларк поднялась в свою комнату, чтобы переодеться. То платье, которое они с Октавией купили для приёма, в магазине казалось ей шикарным, но теперь, после всего произошедшего с ней за последние сутки, Кларк посмотрела на него другим взглядом. Это было элегантное красное платье без рукавов, с достаточно глубоким вырезом, и Кларк сочла, что он слишком уж откровенен, но Октавия, которая лучше неё разбиралась в нарядах, решительно отмела все возражения Кларк, пытавшейся отговорить подругу от покупки. — У тебя шикарная грудь, Кларк, — говорила она, глядя на упомянутую часть тела Кларк, до середины оголенную квадратным вырезом. — И нечего стесняться. Пусть этим старым пердунам будет что вспомнить перед сном. Кларк сильно сомневалась, что пердуны заметят ее грудь, а вот что их жены решат, будто она — шлюха, было без сомнений. Впрочем, выбора у неё уже не оставалось, и она облачилась в платье, завила и уложила волосы в голливудскую прическу, затем накрасила губы красной помадой в тон платью и стала ждать Беллами. Он появился точно в семь, элегантный и стройный в своём чёрном смокинге, с измазанными гелем и прилизанными волосами, и, увидев Кларк на пороге комнаты, восхищенно присвистнул. — Детка, ты ослепительна! Кларк улыбнулась — комплимент был приятен, и то, что Беллами не осудил ее наряд, несомненно, грело душу, но сомнения все же оставались. — Оно не слишком откровенное? — спросила она, пытаясь подтянуть лиф повыше, но ее пышная грудь упорно вылезала из плотной ткани. Беллами отстранил ее руки и наклонился, жадно целуя верх груди. — Нет, не слишком, — пробормотал он, зарываясь лицом между ее грудей и слегка царапая отросшей за день щетиной. Кларк стало щекотно, и она засмеялась, неосознанным движением притягивая голову Беллами к себе, и в этот момент сзади (они стояли в коридоре у двери) раздалось деликатное покашливание. Беллами отскочил от Кларк, как ужаленный, а она, покраснев, из-за его плеча смотрела на подходящую Индру, чьё лицо было похоже на ледяную маску. — Мистер Хартфорд, вас и мисс Гриффин просят прийти вниз, — сказала Индра, и ее карие глаза скользнули по стремительно краснеющей Кларк. Беллами смущенно кивнул. — Спасибо, Индра, — он отвернулся к стене, и Кларк поняла, что его брюки предательски оттопырились спереди, и теперь молодой человек пытается это скрыть. Индра кивнула и с достоинством удалилась, а Кларк и Беллами остались стоять в коридоре, похожие на подельников, застуканных на месте преступления. — Это было неловко, — сказала Кларк в сторону, глядя на то, как Беллами, стоя лицом к эркеру и уперев руки в бока, глубоко дышит, пытаясь побыстрее прийти в себя. — Да ладно, — отозвался он, и голос его прозвучал как-то недовольно, словно это Кларк была виновата, что Индра застукала его тискающим девушку в укромном уголке отцовского дома. — Ладно, пойдем, — сказал он спустя минуту, оборачиваясь, и взгляд его виновато скользнул по вырезу Кларк и ее лицу. Внизу уже начался приём. Беллами и Кларк долго шли по каким-то коридорам, один из которых весь был увешан старинными, очень красивыми гобеленами, а другой представлял из себя картинную галерею, потом вышли во внутренний дворик, где Кларк ещё ни разу не была, и, пройдя его, очутились в огромном, со стеклянными стенами зале, который был уже полон народа. Кларк оглушило море звуков и запахов — здесь ароматы духов смешивались с табачным дымом сигар, а свежий ветер, врывавшийся в полуоткрытые окна — с запахами еды и выпивки. Звучала тихая оркестровая музыка, но никакого оркестра не было. Из-за обилия людей Кларк испытала немедленное чувство облегчения: в толпе было легче затеряться, однако ее желание отыскать какой-нибудь укромный уголок и спокойно выпить бокал шампанского не совпадало с желанием Беллами. Он, решительно взяв ее за руку, увлёк Кларк прямиком туда, где возвышался мистер Хартфорд, окружив себя компанией из пяти-шести гостей. Подойдя ближе, Кларк услышала негромкие слова: — Да, налоги отнимают много, но прибыль в прошлом году составила… Подводя Кларк к гостям, Беллами прошептал ей на ухо: — Папа будет доволен, если мы поздороваемся. Группа, в центре которой стоял отец Беллами, состояла из трёх мужчин и трёх женщин, по всей видимости, их жён или подруг. Мужчины все были во фраках, а женщины блистали вечерними платьями и бриллиантами в ушах. У Кларк не было дорогих украшений, и она надела лишь простые серьги-кольца без камней и жесткий позолоченный браслет на правую руку. Как только Беллами подвёл ее к группе, мистер Хартфорд тут же прервал свою беседу и взгляды присутствующих обратились к молодым людям. Кларк захотелось провалиться сквозь землю. — А вот и мой сын! — мистер Хартфорд протянул руку, и Беллами, оставив Кларк стоять в одиночестве, вошёл в его полуобъятие. — Наследник империи, — то ли с гордостью, то ли с завистью сказал один из мужчин, полный и напыщенный, а Кларк невольно стиснула зубы. Ее словно и не существовало здесь, словно Беллами был один, и, хотя она понимала, что для этих людей ее присутствие было лишь фактом подтверждения, что Беллами — нормальный молодой человек с потребностями, менее обидно от этого не стало. Тут же мелькнула мысль о Лексе — ее тоже не взяли в расчёт, будто Беллами был единственным ребёнком Хартфорда, и это странным образом объединяло их с Кларк. — Здравствуйте, здравствуйте, очень приятно, — Беллами жал руки и кивал, а Кларк, копируя однообразные движения его головы, натянуто улыбалась и остро ощущала взгляды дам, которыми они окинули ее, не скрывая своего интереса. Одна из женщин, высокая полноватая блондинка с роскошными белокурыми волосами, бесцеремонно оглядела Кларк с головы до ног, затем обернулась к стоящей рядом подруге и что-то негромко ей сказала. Кларк понимала, что, возможно, речь не шла о ней, но впечатление складывалось именно такое. Вторая дама, худенькая брюнетка с неправдоподобно синими глазами, ответила, но на Кларк не посмотрела. Вообще же сразу было ясно, что Кларк они выбраковали, потому что для таких особ и на ее платье, и на сумочке «под Гуччи», и на туфлях, взятых напрокат у Октавии, висели ярлычки с ценой, и эти ярлычки сказали им все, что они хотели знать. Кларк не было места в системе их ценностей, а потому дамы быстро потеряли к ней интерес. Мужчины тоже отреагировали на появление девушки, но по-другому, и Кларк немедленно захотелось прикрыться под их откровенными взглядами, скользнувшими ей в декольте. — Это мисс Гриффин, — Беллами представил ее присутствующим, и после довольно равнодушных кивков о Кларк все забыли, вернувшись к негромкой беседе. Спустя полчаса и два (ладно, четыре) бокала шампанского Кларк обнаружила себя стоящей возле большого полуоткрытого окна, в которое тянуло прохладным ветерком. Вокруг гудели, смеялись, двигались чужие ей люди, и найти Беллами в этой толпе не представлялось возможным. Вообще же приём разочаровал Кларк, которая представляла себе что-то вроде бала, одного из тех, какие показывают в кино, где пожилые седовласые аристократы рассказывают о войне, а молодые красивые люди танцуют под звуки венского вальса. Оказалось же, что приём у Хартфордов — это ярмарка нужных людей, к которым все хотели подойти и пообщаться, а Кларк — лишняя на этом празднике жизни. После устриц, которыми ее угощал Беллами и которые она не оценила, молодой человек заметил в толпе какого-то посла, и отец подал ему знак подойти — вероятно, семейный бизнес требовал постоянно поддерживать связи с высокопоставленными особами, так что Беллами оставил Кларк наедине с пирамидой бокалов шампанского и ушёл разговаривать с послом. В крохотной сумочке Кларк нерешительно пискнул телефон, девушка, отвернувшись от толпы, извлекла его и обрадованно увидела сообщение от Октавии. Ок: Ну? Ты на приеме? А мы с Рейвен пошли в новый клуб. Жаль, что тебя тут нет, сучка)) За сообщением последовало групповое селфи — на синем клубном фоне два красивых улыбающихся лица: скуластое — Октавии, скорчившей небольшую рожицу, и более мягкое, с плавными линиями, лицо Рейвен, которая целовала Октавию в щеку, прищурив один глаз. Кларк невольно застонала, представив себе, как хорошо сейчас этим двоим, как они веселятся в субботнюю ночь, опрокидывая один коктейль за другим, как танцуют под лучами прожекторов, свободные и красивые, и как утром Октавия проснётся рядом с каким-нибудь мускулистым красавцем, посмотрит на его спину и бритый затылок своими темными шалыми глазами, голая пройдёт в кухню, нальёт воды, выпьет целый стакан, затем набросит халат и, не застегнув его, встанет на пороге спальни со словами «Тебе пора, дорогуша». А Рейвен, конечно, поедет спать одна, она слишком гордая для связей на одну ночь, и у неё травма ноги, полученная на автогонках, поэтому Рейвен не станет снимать красавцев, а позвонит утром Кларк и спокойно скажет: «Проспалась? Пошли в Старбакс». Так было бы, если бы Кларк не вынуждена была торчать в этом чертовом доме, на этом чертовом приеме, смотреть на эти фальшиво улыбающиеся лица и притворяться довольной перед Беллами и его надменным отцом. Плюнув на все, она поставила пустой бокал на подоконник и, выйдя на улицу, с облегчением вдохнула свежий воздух. Она слегка дрожала от прохлады, но ей казалось, холод очищает её тело от всех этих взглядов, направленных на неё: полных презрения, или равнодушия, или скуки, или похоти. Она вспомнила, как отец Беллами обходил все группки гостей, вслушиваясь в разговоры, словно проверяя, какие темы обсуждают его гости, и вставлял свои реплики, если беседа уходила в сторону от роз, поездок за границу или денег. Она вспомнила, какими взглядами на неё смотрели жены этих богачей — так, будто она пустое место, которое вдруг заговорило, вспомнила и лицо Беллами, некрасиво-почтительное, во время разговора с послом, и ей стало противно и мерзко. Сад в освещении фонарей выглядел безмятежным. От турнира на лужайке остались стулья, один из которых упал, да мусор на траве, вроде салфеток и стаканчиков для воды, а трава уже покрылась росой, обжигавшей щиколотки Кларк. Она медленно прошла по аллее к проходу в изгороди, затем пересекла лужайку с оранжереей, бросив на неё мимолетный взгляд, завернула за поворот и оказалась в тени, образованной большим хвойным деревом, названия которого Кларк не знала. Свет фонарей здесь заглушали мощные ветви акаций, образующие купол, и эта темнота все усугублялась, а холод усиливался, но Кларк все двигалась вперёд, пока не достигла конца этой аллеи и не вышла на ровно подстриженный газон, на котором одиноко паслась белая лошадь. Картина эта завораживала: темно-зелёная блестящая трава, луна, свет фонарей и ярко-белое грациозное животное, которое негромко фыркало, с хрустом уминая сочные стебли. Это же лошадь Лексы, подумала смятенно Кларк, и не успела она обернуться, чтобы уйти, как услышала негромкий насмешливый голос: — Похоже, это ты меня преследуешь. И после паузы (тише и многозначительнее): — Кларк. Кларк порывисто обернулась. Лекса Хартфорд в ковбойских сапогах, узких черных джинсах и белой рубашке с закатанными рукавами стояла поодаль, сунув левую руку в карман, волосы её были распущены, они струились по плечам и блестели, отражая свет луны. В правой руке девушка держала какой-то темный предмет, похожий на длинную щетку. — Я первая сюда пришла, — ответила Кларк хрипло. Она внезапно почувствовала, что ей немного холодно в этом чрезмерно открытом вечернем платье. Лекса подошла ближе и остановилась в двух метрах от неё. Зеленые глаза насмешливо смотрели на Кларк, изучая ее всю: лицо, прикушенную нижнюю губу и обнаженные ключицы, но ниже взгляд не опускался. Кларк заметила, что на девушке не было макияжа, и это делало ее моложе на несколько лет. — И почему ты не там? — Лекса повела плечом на освещённый особняк — жест вышел презрительно-изящный, вполне в ее духе. — Разве это не предел твоих мечтаний — танцевать на мраморном полу и пить шампанское из хрустальных бокалов в изысканном обществе? Кларк гневно прищурилась, глядя прямо в блестящие большие глаза Лексы, которые переворачивали всю душу. — С чего ты взяла, что это предел моих мечтаний? Лекса равнодушно пожала узкими плечами и направилась к лошади. Казалось, она сказала все, что хотела, и продолжать беседу не собиралась. Третий раз за время их знакомства она обливала Кларк грязью и преспокойно продолжала заниматься своими делами, словно оскорблять малознакомых людей было одной из ее ежедневных вредных привычек. Может, так оно и было? — Ты ничего обо мне не знаешь! — сказала Кларк громко в прямую худенькую спину. Она и сама не понимала, зачем говорит это и почему её так взбесили слова Лексы, но оставлять колкость без ответа не собиралась. — Ты третий раз за сутки оскорбляешь меня безо всякой на то причины! Лекса молча подошла к лошади и невозмутимо принялась чистить щеткой ее бока. Было ощущение, что она не собирается отвечать, да и вообще девушка вела себя так, словно, сказав гадость, тут же забыла о существовании Кларк. Но Кларк уже завелась не на шутку. — Эй, я с тобой разговариваю! — Кларк быстрым шагом догнала Лексу, которая как раз обходила лошадь, собираясь почистить другой бок, и они фактически столкнулись нос к носу. На мгновение Кларк ощутила легкий запах духов, которые так подходили Лексе — пронзительный лимонный аромат, будораживший обоняние и чувства, а потом они встретились взглядами, и оказалось, что Лекса слегка выше Кларк. — Почему ты решила, что что-то знаешь обо мне? — с яростью повторила Кларк, глядя в блестящие в свете луны глаза Лексы. Сейчас они выглядели совсем темными и сверкали как лёд. Лекса отступила на шаг назад и дернула плечом, поворачиваясь к лошади. — Разве мне нужно что-то знать конкретно о тебе? — равнодушно спросила она и провела щеткой по гладкой шкуре. — Я знаю людей вообще. Кларк взглянула на ее тонкую руку, которая равномерно поднимала и опускала щетку. Слышался невероятно уютный шуршащий звук, который дополнялся фырканьем довольной лошади. Лекса, услышав это фырканье, усмехнулась и мимоходом погладила лошадь по бархатистой, тянущейся к ней морде. — Значит, вот так просто навешиваешь ярлыки? Тонкие каблуки Кларк начали увязать в мягком грунте, и она неловко покачнулась, пытаясь удержаться. Лекса вдруг взглянула на неё с таким видом, словно собиралась протянуть руку и помочь, но Кларк уже обрела равновесие, утвердилась на земле, и стояла, скрестив руки на груди, с угрюмым видом ожидая ответа. Лекса медленно провела щеткой по гриве лошади. — Как и ты, — с легкой усмешкой отозвалась она, и Кларк сразу поняла, что девушка имеет в виду. Конечно, те оскорбительные слова, сказанные ею у бассейна… «ты богатая девочка, которая боится жизни», конечно же, их. — Ты первая оскорбила меня в оранжерее, — колко сказала Кларк, поднимая бровь. — Я реагировала… на тебя… Фраза повисла в воздухе, и Кларк внезапно смутилась, словно произнесла что-то неприличное, но Лекса никак не выразила своё недовольство, лишь едва заметно вздохнула, поворачиваясь, и свет луны заиграл на гладкой коже груди и заметно выступающих ключицах. Она слегка приподняла подбородок, а потом сказала с усмешкой то, что Кларк никак не ожидала услышать: — Итак, мы обе… ошиблись? Ее слова прозвучали как-то примирительно, но Кларк уже усвоила этот высокомерный тон, с помощью которого Лекса выводила ее из себя, и не собиралась отступать. — Насчёт себя не уверена, — язвительно ответила она, уперев руки в бока. — А вот ты точно попала пальцем в небо. Я не знаю, с кем там встречался Беллами раньше, но ты зря гребёшь всех в одну кучу. Лекса дернула уголком рта, и это, видимо, был намёк на улыбку. Кларк вдруг задала себе вопрос — а как она выглядит, когда улыбается по-настоящему, от всей души, широко и естественно, не боясь открыться и выглядеть неуязвимой и холодной? И каково знать, что ты причина этой улыбки — человек, который смог вызвать ее на этих прекрасных губах? — Ты первая, кого Беллами привёз сюда, — в тоне Лексы Кларк услышала легкое недовольство — словно она не хотела признавать то, что признала, но вынуждена это сделать. Кларк усмехнулась. — Он мне говорил, но я не поверила. А потом ты оскорбила меня в оранжерее, и я подумала, что кто-то из бывших Беллами явно отбил у тебя охоту общаться с его подружками. Во взгляде Лексы, брошенном на Кларк, читался потаенный интерес. — Нет, я не знаю никого из подружек Беллами, бывших или нынешних, — спокойно сказала Лекса, проводя рукой по спине лошади. — Ну, то есть не знала до этого момента. Кларк вдруг овладело немедленное желание узнать причину того, почему Беллами не знакомил сестру с подругами, и она не успела остановить себя, как с губ сорвался вопрос: — Это из-за вашего отца? Сказать такое явно было ошибкой. Лицо Лексы, казалось, чуть оттаявшее, вновь окаменело — будто освещённое солнцем окно задернули шторой, и глаза ее блеснули прежним холодом. Кларк показалось, что правая рука девушки, которой она держала щетку, даже немного дрожит. — Нет, — отозвалась Лекса ровно, но Кларк уже научилась распознавать ее обманчиво-невозмутимый тон, в котором было столько самоконтроля и боли. — Прости, — Кларк определённо должна была что-то сделать со своим ртом, который нёс всякую чушь. — Я не хотела задавать неудобных вопросов. Лекса посмотрела на неё и вдруг немного шевельнула губами, будто не решаясь что-то сказать. — Я оскорбила тебя в оранжерее, я вела себя как последняя тварь, а ты извиняешься за неудобный вопрос? Который, кстати, вовсе не неудобный. Ага, подумала Кларк, видела бы ты себя, когда я спросила об отце, ты вся превратилась в соляной столб, в сгусток боли и обиды, и… Тут ей в голову пришла страшная мысль, которая на миг заслонила собой все, что Кларк успела передумать за сутки своего знакомства с Лексой. Мысль эта была столь ужасна, что Кларк слегка замутило. Она смотрела на Лексу, которая, одной рукой держась за гриву, быстро проводила щеткой по бокам лошади, смотрела на ее уверенный красивый профиль, твёрдый маленький подбородок, на линию ее длинной шеи, на свет луны, блестящий в ее распущенных волосах, и подумать, что кто-то способен сделать с этим невероятным созданием природы нечто безумное и отвратительное, было страшно, однако, Кларк очень хорошо знала, какие скелеты могут скрываться в шкафах богатых аристократов, а мистер Хартфорд был весьма похож на маньяка. Лекса с удивлением смотрела на неё, и Кларк, закусив губу, поняла, что молчит уже довольно давно. — Я умею признавать свои ошибки, — пожав плечами, сказала она легко. — А ещё я ненавижу ссориться с людьми. Беллами всегда говорит, что я миротворец. Лекса остановилась и повернулась к Кларк с небольшой усмешкой на пухлых губах. — Жалко, — сказала она высокомерно, но Кларк уловила шутливые нотки в ее голосе. — А вот я обожаю ссориться. Похоже, мы не поладим. Обстановка разрядилась. Кларк почувствовала, что Лекса не злится на неё — что бы там она ни думала о Кларк, ее агрессия не была направлена на саму Кларк, это было нежелание мириться с людьми вообще. — Думаю, — усмехнувшись, отозвалась Кларк, — мы не поладим не поэтому. Если бы кто-то мог слышать их разговор со стороны, то он бы, несомненно, подумал, что весь этот диалог был полон горечи и сарказма, но Кларк не слышала со стороны, она чувствовала, что они обе, произнося все эти колкости, пытаясь ужалить друг друга, говорят совсем не о том и имеют в виду не то, и главное — обе это понимают. Было странно ощущать такое спустя сутки после знакомства и двух ссор, но разве в Хартфорд-Хаусе было что-то нестранное? — Значит, — Лекса вновь взялась за щетку. — Ты здесь вовсе не для того, чтобы обчистить моего умного, но падкого на красивых женщин братца? Кларк скрестила руки на груди. — Ты что, только что назвала меня красивой? Лекса фыркнула, но это не было презрительное фырканье, скорее, саркастичная горечь, выраженная одним-единственным звуком. Вероятно, это была ее обычная манера выражаться, и привыкнуть к ней оказалось до ужаса легко. — Ты только ЭТО услышала? А ведь она не отрицает, что назвала меня красивой, подумала Кларк с непонятной теплотой, ощущая, что щеки ее заливаются краской. Хорошо, что было темно, и Лекса не могла бы заметить пылающее, как у пятнадцатилетней девчонки, лицо Кларк. — Я не собираюсь обчищать твоего брата, что бы ты там ни думала, — сказала она, стараясь говорить отстранённо, но легкая хрипотца в голосе выдала ее. Лекса снова бросила на неё быстрый взгляд, и на этот раз Кларк не смогла его прочитать. — А сама-то ты почему не пошла на приём? Лекса пожала плечами, потом слегка наклонила голову набок, и ее длинные волосы соскользнули на спину, пара прядей упала на глаза, и она быстро собрала пышную массу рукой и перекинула на одну сторону, не подозревая, как меняется при этом ее лицо, становясь менее жестким и холодным. — Ты же была там утром, — равнодушно сказала она и погладила лошадь по голове. Лошадь фыркнула. Воцарилось молчание, нарушаемое лишь шелестом щетки о спину лошади и прерывистым дыханием Кларк. Лекса невозмутимо продолжала чистить коня, а Кларк наблюдала за ней, не в силах отвернуться. Закончив со спиной, Лекса обошла лошадь и остановилась рядом с Кларк. — Так когда ты говорила, что будешь занята, ты имела в виду чистку лошади? Лекса приподняла одну бровь. Ее губы слегка искривились, а в глазах мелькнула горечь. — А по-твоему, это не равноценная замена? Кларк не нашлась, что ответить. Она как-то неловко пожала плечами и протянула руку, касаясь морды лошади. Лекса пристально наблюдала за каждым ее движением, и это слегка нервировало. — Нравятся лошади? — Лекса, смягчившись, провела рукой по спине животного, и он потянулся к ней, забыв о Кларк. Тихий смех обжег слух Кларк, и она завороженно смотрела на длинные пальцы Лексы, которая ерошила гриву коня. Движение было таким чувственным, что нервы Кларк зазвенели от напряжения. — Да. Нравятся. Кому же нет? — Знаешь, он выиграл Эпсомское дерби* уже в два года, а теперь я держу его для прогулок. Этот малыш скачет как ветер… В голове Кларк что-то щёлкнуло и переключилось. Что она несёт? И зачем? Потом до неё дошло, что Лекса снова вернулась к своей привычной манере — она нападала, только на этот раз нападение было замаскированным. Кларк кивнула, делая вид, что согласна, и увидела, как лицо Лексы тут же скривилось насмешливой улыбкой. Ну ты и штучка, подумала Кларк, признавая, что Лекса Хартфорд, несомненно, самая странная и опасная женщина из всех, кого она встречала. — Значит, Эпсомское дерби? — Кларк взглянула на Лексу. — Угу. — Не знала, что UET* изменила законы и разрешила иноходцу участвовать в бегах. Он, должно быть, особенный. Выражение лица Лексы, медленно повернувшейся к ней со щеткой в руке, могло бы вызвать безудержный смех Кларк, если бы она не была так взволнована. И без того большие глаза Лексы расширились, а на губах появилась кривая улыбка, вернее, уголок рта слегка приподнялся, и она, наконец, сказала: — А ты не так проста, Кларк… Как ты узнала, что он иноходец? Кларк пожала плечами и пояснила, стараясь сохранять невозмутимый вид: — Я видела тебя в окно. Вчера. Видела, как ты скачешь. Лекса покачала головой. — Ай да ты… Значит, разбираешься в лошадях? Кларк кивнула и провела рукой по гриве коня. — Я, может, не выросла в загородном особняке, но мой дед — страстный лошадник, он водил меня в клуб ещё маленькой девочкой. Правда, как оказалось, выездка мне не по силам. Лекса принялась снова чистить бок лошади. Атмосфера заметно потеплела, и Кларк мысленно поставила себе «отлично» за реплику об иноходи. — Я сколько себя помню, езжу на лошади, — сказала Лекса, продолжая гладить коня и не подозревая, какие разнообразные чувства вызывают в Кларк плавные движения ее изящной руки. — Раньше и Беллами со мной ездил… Кларк понимала, что должна спросить о том, почему Беллами перестал сопровождать Лексу, что этот вопрос подразумевался, но ей совершенно не хотелось сейчас думать о Беллами. Более того, ей хотелось узнать что-то о самой Лексе, но спрашивать о личном было бы неуместно, и потому Кларк оставалось лишь молча смотреть, как девушка, наклонившись, заставляет умное животное приподнять переднюю ногу и внимательно осматривает копыто — должно быть, то самое, в котором застрял камешек. — Почему его назвали Голубой Ангел, если он белый? — наконец, спросила Кларк, поняв, что пауза затянулась. Лекса, сидевшая на корточках возле лошади, подняла голову и взглянула на неё. Теперь она была значительно ниже Кларк, лицо ее было полностью освещено луной, а тень, падавшая от подбородка, не закрывала гладкую кожу груди и видневшееся в вырезе рубашки кружево. Полные губы изогнулись в легкой улыбке. — Ты и имя его запомнила? Она как будто играла в какую-то игру, правила которой Кларк были непонятны, и лишь немыслимым напряжением сил и воли ей удавалось держаться на плаву, не ломаясь под постоянным натиском Лексы. Что можно было ответить? Правду? Что Кларк запомнила все, каждый миг вчерашнего и сегодняшнего дня, которые были столь насыщенны событиями и переживаниями, что хватило бы и на месяц ее обычной жизни в Лондоне? Что она целый день думала о Лексе и пыталась разгадать, что стоит за маской грубой аристократки, презирающей Золушку, попавшую в ее дворец? Что она никогда ни с кем не испытывала такого вихря разнообразных чувств, заставлявших желать невозможного и думать о несбыточном? Кларк выбрала сарказм и ложь. — Я, может быть, и блондинка, но не дура, — оторвав взгляд от Лексы, сказала она и поёжилась — воздух стремительно становился холодным, и плечи ее покрылись мурашками. По взгляду Лексы она поняла, что та уловила это невольное движение. — Тебе пора идти, — насмешливо сказала Лекса, не отвечая на вопрос об ангеле. Она все также сидела на корточках, ноги были широко расставлены, одним локтем девушка опиралась на колено, а вторая рука, выпрямленная, свисала вниз, и Лекса выглядела так естественно в этой ковбойской позе, словно это не была та же самая ледяная принцесса, которая за обедом медленно отрезала кусочки от ростбифа идеально начищенным ножом. — На таких приемах, если ты надолго исчезаешь, это значит, что ты с кем-то трахаешься в кустах. Грубое слово, слетевшее с ее губ, не прозвучало грубо или пошло: Кларк словно током пронзило, до того неожиданно было услышать «трахаться» от утончённой аристократки. Неожиданно и сексуально одновременно. — Тебе лучше знать, — ответила слегка шокированная Кларк. — Наверное, у тебя большой опыт по этой части. — Насмешка не есть признак сильного ума, Кларк, — Лекса выпрямилась, отряхнула ладони и остановилась прямо напротив: подбородок поднят, глаза отливают жестким блеском, розовые пухлые губы плотно сомкнуты, и изгиб их такой волевой и одновременно с тем беспомощный. Ее немигающий взгляд снова касался чего-то внутри и препарировал Кларк, как скальпель хирурга. Кларк уже открыла рот, чтобы ответить, хотя понятия не имела, что скажет, и в этот момент со стороны особняка вдруг послышался негромкий крик Беллами: — Кларк! Ты где? И Кларк с томительным чувством внутри наблюдала, как резко меняется взгляд Лексы, темнея и становясь прежним: высокомерным и презрительно-отстранённым. Будто тень упала на сверкающие в траве капли росы. Лекса опять стала собой. — Тебя зовут, — сказала она спокойно и равнодушно, и Кларк беспомощно оглянулась на темную изгородь, пытаясь понять, что делать. — Буду благодарна, если ты не скажешь Беллами, что видела меня здесь, — добавила Лекса, и было ощущение, что она наслаждается замешательством Кларк. Та, наконец, овладела собой и растерянно кивнула, чувствуя, как колотится ее сердце и в чугунном звоне пылает и кружится голова. Лекса больше не сказала ничего, не поблагодарила, не попрощалась, она вдруг резко повернулась, уходя, и Кларк пронзило невероятно сильное чувство утраты, будто бы она не сказала что-то важное, что собиралась, и теперь уже никогда не скажет, и было уже поздно что-то говорить: тонкая фигурка в белой рубашке двигалась по лужайке, становясь все меньше, а лошадь, мотнув головой, без команды направилась за хозяйкой, оставив Кларк стоять в одиночестве. Потом шелестнули кусты, смыкаясь за крупом лошади, и все смолкло. — Кларк! Она стиснула зубы и повернулась к проходу в живой изгороди, откуда вышел Беллами. — Ты что здесь делаешь одна? Кларк оглянулась на кусты, в которых скрылась Лекса. Я не была одна, захотелось сказать ей, но она подавила это желание и лишь пожала плечами. — Пойдём, сейчас будет фейерверк, — Беллами снял пиджак и набросил на неё, приобняв. — Ты замёрзла? Выглядишь так, будто тебе очень холодно. — Да, — сказала Кларк. — Да, мне очень холодно.