О надежде молчи до конца

Рано утром в понедельник Кларк и Беллами покинули Хартфорд-Хаус. Мистер Хартфорд соизволил спуститься проводить их и попрощался: с Кларк сухо и официально, с Беллами более тепло, но с теми же покровительственными интонациями, с какими он разговаривал, похоже, со всеми людьми на свете. Лекса так не появилась, и Кларк была этому рада, потому что после вчерашнего вечера ей совсем не хотелось видеть девушку, и, стоя возле автомобиля, она искренне надеялась, что следующая их встреча с сестрой Беллами состоится очень и очень не скоро. Уже потом, сидя в машине и глядя, как удаляется величественный особняк, становясь просто красноватой точкой на горизонте, как сельские пейзажи постепенно сменяются городскими, Кларк думала о том, насколько наивной она была, выезжая в пятницу из Лондона и ожидая от визита к Хартфордам совсем иного, и эти мысли постепенно сменялись пониманием того, что безвозвратно изменилось что-то не только в ней самой, но и в их отношениях с Беллами. Да, она по-прежнему любила его, и он оставался тем же привлекательным и добрым парнем, который смешно морщил нос во сне и был добрым с детьми, но теперь за ним всегда незримо будет стоять тень его семьи, тень Лексы… вспоминать о которой Кларк не хотела, как не хотела анализировать и вечер в саду, когда случился тот врезавшийся в память странный разговор. Шофёр подвёз Кларк прямо к университету, она поцеловала Беллами долгим и нежным поцелуем, а потом вошла в огромное здание, где сразу окунулась в знакомую приятную атмосферу учебного заведения: туда-сюда сновали студенты, раздавались взрывы смеха, пахло бумагой и тем особенным запахом нежилых помещений, который всегда сопровождает места, где люди проводят время, а не живут, а ещё — сигаретами из курилок, и, оказавшись в привычном окружении, Кларк вдруг почувствовала, как с её плеч падает невероятная, давившая на них все выходные тяжесть. Вид этих ходящих взад и вперёд молодых людей, их смех, иногда преувеличенно громкий, ругательства и обрывки разговоров, предстоящие лекции и возвращение домой — все это несказанно радовало, и горькое послевкусие выходных постепенно сходило на нет. Кларк поднялась на второй этаж, зашла в аудиторию 245, где уже сидели почти все студенты их потока, и радостно улыбнулась: с самой галерки, издалека, ей лениво-дружелюбно замахала Октавия Блейк. Кларк одним духом взлетела наверх, испытывая невероятное ощущение освобождения и радости — в конце концов, она вернулась в свой привычный мир, в котором знала всех и все, и это было столь приятно, что ей захотелось смеяться в голос. Будто из тюрьмы выпустили, подумала она, ощущая, как по лицу неконтролируемо расползается широкая улыбка. Октавия — небольшого роста, щуплая, но с выразительными скулами и непреклонным взглядом воительницы, одетая во все чёрное (в этом сезоне у неё была мода на готику), подставила щеку для поцелуя и, откинувшись на сиденье, критически осмотрела Кларк с ног до головы. — Да, отдохнувшей ты не выглядишь, — констатировала она с привычным сарказмом в голосе, и Кларк, кивнув, со стоном опустилась на холодное пластмассовое сиденье. — Совсем хреново? — Октавия покачала головой и, оперевшись локтем на спинку стула, придвинулась к Кларк. — Да уж! Выходные выдались ещё те. Но я выжила, и надеюсь, следующий раз будет не скоро… Октавия намотала на палец прядь своих чёрных волос, струящихся по плечам и всегда выглядящих так, словно она их только что взлохматила. Её небольшие темные глаза смотрели пытливо, будто Октавия знала что-то, в чем сама Кларк боялась себе признаться, и голос звучал хрипловато и насмешливо. — Не понравилась красивая жизнь, Кларки? Кларк действительно не понравилась так называемая красивая жизнь, и ей не хотелось говорить об этом, однако она понимала — любопытная Октавия не оставит её в покое, тем более что в выходные она сама выложила все карты на стол, рассказав о Лексе. Вообще же её всю ночь волновал один-единственный вопрос, и теперь она попыталась задать его максимально отстранённо, чтобы не выдать Октавии свой интерес к сказанному. — Ты удалила то фото? — глядя на экран проектора, висящий на стене аудитории, равнодушно и отстранённо, словно то, о чем она спрашивает, вообще не имеет значения. Прямо как Лекса Хартфорд. В памяти тут же всплыл бассейн, прямой взгляд Лексы, направленный куда-то прямо в душу, гордое тонкое лицо напротив, и собственная едкая желчь, подступившая к горлу, когда злость на странную девушку достигла своего апогея. Попытка казаться равнодушной провалилась. — Удалила, — со смешком сказала Октавия, а потом наклонилась к Кларк и прошептала ей на ухо: — Смотрю, эта Лекса тебя довела, да? Кларк перевела на неё тяжелый взгляд. — Что? — Она и сама чувствовала, как ненатурально звучит её хриплый голос. — С чего это ты взяла? Октавия хмыкнула. — Первый раз вижу, чтобы ты так нервничала из-за кого-то. Даже когда Беллами не позвонил тебе на следующий день после знакомства, хотя обещал, ты так не тряслась. Выкладывай, подруга, что там у тебя с этой Лексой случилось? Кларк демонстративно медленно извлекла из сумки блокнот и ручку и спокойным движением сняла куртку, аккуратно повесив её на спинку стула, и, лишь закончив, поняла, что Октавия все ещё насмешливо наблюдает за ней. — Бред, — пробормотала она, открывая блокнот, но строчки написанного так и прыгали перед глазами, а руки дрожали. Призрак Лексы, оставленный в Хартфорд-Хаусе, оказался живее всех живых, и неотступно следовал за Кларк, насмешливо глядя пронзительно зелёными глазами. — Ничего у меня с ней не случилось. Октавия собиралась что-то сказать, даже открыла рот, и Кларк уже приготовилась защищаться («да мне плевать на эту Лексу!»), но её спасло то, что в аудиторию вошёл лектор. Кларк мысленно сказала «спасибо» этому лысому молодому парню, потому что знала — Октавия с её прямотой и беспардонностью выведет кого угодно на чистую воду за секунды, а говорить о Лексе Кларк не могла. Не могла даже произнести вслух её имя. К счастью, Октавия не была слишком упёртой и быстро переключалась с темы на тему, поэтому после лекции они о Лексе не говорили, и постепенно странные ощущения при воспоминании о тех выходных сошли на нет и представлялись как нечто давнее и ничего не значившее. Потекла привычная для Кларк жизнь: с утра университет, занятия, ланч в кафе напротив, после лекций работа у матери в больнице, встречи с Беллами, который активно намекал на переезд к ней, посиделки по пятницам в баре, футбол, поездки за город. В конце июня девушка защитила диплом, и Беллами подарил ей дорогие серьги с бриллиантами, которые Кларк было некуда носить. Не надевать же, в самом деле, Картье на пятничную вечеринку в спортбар, где в туалете не было задвижки и приходилось одной рукой держать дверь, пока ты делаешь свои дела? И серьги блистали великолепием в маленькой синей коробочке на туалетном столике Кларк, ожидая лучших времён. Октавия теперь везде пропадала со своим новым парнем, Линкольном, Беллами устроился на работу в одной из компаний отца (Кларк со смехом вспомнила, как ещё совсем недавно он гневно отвергал даже мысль о протекции мистера Хартфорда), где быстро делал карьеру, а сама Кларк активно готовилась к отъезду во Францию. Накануне их вылета в Канны Октавия, помогавшая со сборами, попробовала было снова заговорить о Лексе, но Кларк мягко уклонилась от темы, и подруга не стала настаивать. Обсуждать Лексу, Хартфорд-Хаус, семью Беллами Кларк и вправду не хотелось, да и вообще по прошествии времени ей стало казаться, что все случившееся в те майские выходные — это какой-то страшный или просто неприятный сон, который ты видишь однажды и долго носишь в себе, размышляя и анализируя его, но потом проходит время, и ты забываешь и живешь дальше, даже не вспоминая об этом кошмаре. Она была молода, красива, любима, востребована как специалист, впереди её ждала долгая счастливая жизнь с прекрасным мужчиной, и зачем понапрасну ломать себе голову над загадками, которые никогда не будут разгаданы? Кларк упаковывала вещи в дорожную сумку и мурлыкала от удовольствия, предвкушая долгий и приятный отдых. Только вот она никак не могла предвидеть, что в один из тёплых каннских вечеров на побережье Беллами Хартфорд встанет перед ней на одно колено и предложит стать его женой, а вокруг будет романтично плескаться тёплое море, и волны будут аккомпанировать словам Беллами, которые он произносил, так искренне волнуясь, что даже банальная фраза «я обещаю сделать тебя счастливой» казалась невероятно милой. В Лондон они вернулись уже помолвленными. По правде говоря, Кларк и сама не ожидала, что согласится, просто сказала «Да», засмеявшись от счастья, а потом уже подумала, что все сделала правильно, потому что спонтанный ответ — самый верный из всех возможных. Они провели великолепную неделю во Франции, и, когда пришла пора возвращаться, Кларк прижалась к Беллами, лежа на кровати в их роскошном номере и сказала: — Жаль, мы не можем остаться тут навсегда. И Беллами сказал: — Почему не можем? Если ты захочешь, будем жить во Франции… Думать о том, что когда-нибудь ей придётся покинуть Лондон вместе с Беллами, Кларк не стала — она была слишком счастлива, чтобы обременять себя размышлениями о далеком будущем, и точно также она не успела подумать о Лексе Хартфорд, а потому, когда, садясь в самолёт, Беллами упомянул вскользь о том, что его семье нужно объявить о помолвке, Кларк вдруг очень живо представила, каким насмешливым станет взгляд девушки, когда ей скажут об этом, и как недоволен будет отец Беллами, и спросила, глядя на жениха поверх своего бокала с вином: — Может, не будем им сообщать вообще? Она не шутила, и Беллами, застегнув молнию на сумке, в которой рылся, выпрямился на сиденье, глядя на неё с удивлением: — А что такое? Кларк фыркнула и отпила глоток Шардоне. — Будто ты не знаешь! Беллами непонимающе моргнул, а Кларк залпом допила вино, досадуя на неприятное чувство внутри, вмиг заслонившее все радужные ощущения от проведённого отпуска. — Да они же ненавидят меня! — Глупости! — Беллами наклонился и слегка подергал её за подбородок, а потом нежно поцеловал. — Тебя нельзя ненавидеть. Все тебя любят, детка. Кларк мягко, но непреклонно отвела от лица его руку. — Я серьёзно! Отец выест тебе мозг чайной ложечкой, что ты женишься не на ровне. Беллами улыбнулся и покачал головой. — Кларк, мы же не в викторианской Англии, чтобы отец выбирал мне невесту. Расслабься. Даже если папа начнёт зудеть, я просто сделаю так, как хочу, это моё дело. Он не лишит меня наследства и не проклянет, а даже если и так… На его губах сверкнула озорная улыбка, и он наклонился к Кларк. — Мне все равно, я люблю тебя, глупышка! И я собираюсь на тебе жениться, чтобы ты никуда никогда не сбежала. Кларк почувствовала, как он целует её, и вдруг в голове ее возникла Лекса Хартфорд — такая, какой она была в последний вечер, в джинсах и свободной рубашке, из выреза которой выглядывали ключицы и беззащитная ямка на шее. И её глаза — темные и мерцающие в свете луны, глаза, в которые хотелось смотреть не отрываясь, пока они не поглотят тебя всю и не станут единственным, что существует в мире. Нет, оборвала себя Кларк, не могло мне этого хотеться! Просто Лекса красива, и это естественно — смотреть на красивого человека и восхищаться им, и в этом нет ничего дурного или запретного! Беллами, улыбаясь, притянул ее к себе. — Отец, кстати, сказал, что ты очень милая девушка… Он, конечно, врал, и Кларк уловила это, и ей стало неприятно не от того, что мистер Хартфорд никогда бы не сказал ничего подобного, а от того, что Беллами считает ее такой дурочкой, что она может купиться на эту шитую белыми нитками хитрость. А твоя сестра, хотелось спросить Кларк, твоя сестра, которая однажды назвала меня потаскушкой, как она отреагирует на все это? Станет ли она противиться, убеждать тебя не жениться или просто скривит свои прекрасные губы, повернётся и уйдёт, так же, как ушла тогда — равнодушно и решительно, словно ей незачем оставаться, и бросит меня в одиночестве задыхаться от обиды? Но внутренний голос подсказывал ей — если она хочет выйти замуж за Беллами, лучше сейчас промолчать. Весь сентябрь, октябрь и ноябрь, то есть всю осень, Кларк не покладая рук трудилась в больнице, помогая матери. Пока что она была интерном, и в её обязанности входили самые простые вещи, но работа отнимала массу сил, и о помолвке Кларк думала лишь иногда, в редкие минуты отдыха. Октавия, которая отреагировала на известие о замужестве Кларк до странности сдержанно, спросила однажды за пятничной пиццей: — А его чокнутая семейка знает? И это было как серпом по одному месту, потому что Кларк не знала, сказал ли Беллами отцу и сестре о своём решении жениться, и ей, честно говоря, не очень хотелось это знать. Но выхода не было, и когда Беллами пригласил Кларк на Хэллоуин в Хартфорд-Хаус, она вежливо отказалась, мотивировав это тем, что Эбби всегда устраивала грандиозный праздник на день Святых, а потом осторожно спросила, надеясь услышать «Да»: — А ты сказал им о помолвке? Беллами улыбнулся. — Я подумал, ты захочешь сказать им вместе со мной. Ты же поедешь со мной на Рождество или твоя мама считает, что его тоже обязательно надо справлять дома? Хотя Эбби именно так и считала, Кларк лишь кисло улыбнулась в ответ на это беззлобное поддразнивание и промолчала, хотя внутри у неё все тряслось при мысли о Рождестве в компании Хартфордов и их говорящих роботов-слуг. Конечно, она не сможет долго избегать семьи Беллами, ведь теперь она согласилась стать её частью, черт побери, родственником, в том числе и Лексы. Подумав о девушке, Кларк пришла в ещё большее уныние. С другой стороны, решила она, Лекса такая замкнутая, вряд ли стоит ожидать от неё визитов и предложений встретиться, как это часто принято у нормальных людей, так что, возможно, она просто скривит свои красивые губы одним зимним вечером, а потом они будут встречаться раз в год на каких-нибудь посиделках, которые устраивают аристократы, чтобы показать, что они семья. Возможно… Кларк обвила руками шею Беллами. — Конечно, я поеду с тобой на Рождество, — сказала она. — Давай шокируем их вместе. Хэллоуин мать Кларк отмечала с размахом: она много готовила, требовала, чтобы у всех были костюмы, и приходили друзья Кларк, включая Октавию и очередного её ухажера (в этом году это был Линкольн), а ещё собирались немногочисленные родственники Гриффинов. Кларк любила Хэллоуин с детства, и, сидя за большим столом в коттедже матери, она думала о том, как расскажет об их с Беллами помолвке, но в какой-то момент передумала, решив, что первыми должны стать Хартфорды. Почему-то ей показалось, что мать и дед не одобрят их брака, хотя Эбби всегда хорошо относилась к Беллами, и тем не менее, Кларк не отпускало чувство, будто мать посмотрит на неё своим проницательным взглядом и спросит строго и любяще: «Ты уверена, Кларк?» Была ли она уверена? Ей двадцать шесть лет, она закончила учиться, работает, и почему бы не сделать следующий шаг к светлому будущему? Почему не связать свою судьбу с красивым и богатым мужчиной, с которым у неё полное совпадение и характеров, и тел, и умов? Она вышла из гудящей голосами душной гостиной и остановилась у большого окна кухни. На улице шёл медленный пушистый снег, и казалось, что уже совсем зима, и Кларк подумала, что в следующем году, возможно, будет отмечать этот праздник не дома, а ещё попыталась представить, что сейчас делает Лекса. Почему-то ей показалось, что, если бы Лекса и отмечала Хэллоуин, она бы обязательно нарядилась в тот костюм, в котором её увидела Кларк в своей галлюцинации во время турнира: обтягивающий, чёрный, с многочисленными застежками, и подвела бы глаза так, чтобы подчеркнуть их диковатую выразительность. Сама Кларк была в костюме Белоснежки, который нашла в последний момент на барахолке, её бесило глубокое декольте, ткань низкого качества раздражала кожу, и она была рада, что Лекса не может сейчас её видеть. — Скучаешь по Беллами? — насмешливый голос Октавии прорезал тишину, и Кларк вздрогнула в темноте кухни. Её словно поймали на месте преступления. Подруга в костюме Женщины-кошки, взлохмаченная, с тумблером, наполненным коричневой жидкостью, в руке прошла по кухне и остановилась рядом с Кларк. Хороший вопрос, Октавия… Скучала ли она по Беллами, который всегда был рядом и окружал ее вниманием тогда, когда она хотела и когда не хотела тоже? — Почему он не приехал? Или Хартфорды не отмечают Хэллоуин? Кларк забрала у неё стакан и, поморщившись, отпила глоток: — Господи, тут один спирт! Октавия ухмыльнулась. — Веселюсь на полную катушку, детка. Кларк посмотрела на неё внимательно и хмуро. — Я поеду к ним на Рождество… нужно же, наконец-то, сообщить о помолвке. — Не слышу энтузиазма в голосе, — Октавия вспрыгнула на подоконник и поболтала ногами, затянутыми в чёрные кожаные штаны. Кларк заметила на ее шее слегка поблекший засос и позавидовала подруге — надо же, как у неё все просто. Если Октавия хочет, она занимается сексом, а потом открыто щеголяет со следами страсти на теле, если хочет — посылает весь мир к черту. Вот Октавия бы знала, как вести себя с Лексой Хартфорд, и не мучилась глупыми размышлениями о том, разрешит ли она Беллами жениться. Кларк тяжело вздохнула. — Просто я представила себе, как его отец и сестра отреагируют на это. Наверняка будет скандал, и я не знаю, что делать… Октавия нахмурилась. — Почему это обязательно должен быть скандал? Откуда такая низкая самооценка? Да этому парню повезло с тобой! Пусть женится, и наплевать на его семейку, тебе же с ними не жить! Ну, будете приезжать раз в год, ради такого можно и потерпеть, ты не считаешь? Октавия повторила недавние мысли Кларк, и это должно было успокаивать, однако неприятный комок в груди не рассасывался. Кларк криво усмехнулась и забрала у подруги стакан, делая ещё глоток виски с колой. — Боюсь, они так не считают… Его отец смотрит на меня как на пустое место, ну, а про сестру я тебе говорила… Бездушная и бессердечная стерва, каких мы толпами видим в клубе, только ещё хуже, потому что те хотя бы дуры, а эта умная. Она и сама не понимала, зачем врет, потому что Лекса вовсе не была бессердечной, как не была и стервой, но Кларк казалось, что, произнося эти лживые оскорбления, она словно проводит невидимую черту, которую нужно провести, чтобы не дай бог не подумать, что она может испытывать к Лексе нечто большее, нежели симпатию или родственные чувства будущей невестки по отношению к сестре мужа. Хотелось обматерить Лексу, назвать ее сукой, стервой, дрянью, только бы не признавать, что при мысли о ней дрожат руки и пересыхает во рту. Октавия рассмеялась. — Брось, мы же не в Средневековье! Ну, не одобрят они, что такого? Беллами выше этого, ведь так? А на сестру насрать, тебе с ней детей не крестить. Вообще она же фриковатый затворник, будет себе сидеть в особняке, а вы будете жить в Лондоне и встречаться с ними раз в год. — Так-то так, но… — Что? Кларк нервно постучала пальцем по стеклу. — В их мире такие вещи важны, знаешь ли. Когда я была на приеме, я это хорошо почувствовала… Все эти разряженные дамочки в платьях от Валентино и Прада, они смотрели на меня как на прокажённую. В том доме час идёт за три, поверь, и это Рождество я запомню надолго. Легкомысленная Октавия, которая ничего в жизни не боялась, кроме отсутствия виски в бокале, легонько похлопала её по плечу. — Ну и насрать! — сказала она. — Тебе нет до них никакого дела, просто будь собой, все равно бесполезно пытаться изменить что-то. Эти люди на весь мир так смотрят, они вообще не видят ничего, кроме себя. Я эту породу хорошо знаю. Вот ты говоришь, Лекса — бессердечная стерва. Смотри, как она себя загнала в угол: молодая красивая девка живет с папкой в огромном поместье и боится выехать за его пределы. Это же жесть какая-то! Ты когда мне рассказала, я просто чуть не упала со стула. Думала, это прикол из желтой прессы, и такого в жизни не бывает. — Наверное, у неё есть причины, — пробормотала Кларк неуверенно, вспомнив страшную мысль, пришедшую ей в голову, когда она увидела реакцию девушки на вопрос об отце, но подумала, что лучше сейчас промолчать об этом. Октавия подняла темные брови и ничего не сказала. — Беллами сказал мне, что у неё был нервный срыв в прошлом, — призналась Кларк, надеясь, что Октавия не воспримет ее слова как признак жалости к Лексе. Но Октавия и сама никому не сочувствовала, и не подозревала этого сочувствия в других. Она презрительно фыркнула. — Поверь, у этих кукол каждый день нервные срывы. Видела бы ты их на корте! Сама сломает ноготь о ракетку, а виноват весь мир… — Лекса не кукла, — возразила Кларк и тут же осеклась: взгляд Октавии стал насмешливым, и губы уже приоткрылись, чтобы сказать, наверное, что-то вроде «ну ни хрена себе, Кларк Гриффин!» А ведь Лекса не была куклой. Несмотря на осанку, аристократические повадки, несмотря на холодность и отстранённость, она была настоящая до мозга костей. Слишком настоящая, и Кларк почувствовала это на том турнире, где страсть Лексы била через край, да так сильно, что Кларк увидела ее какой-то средневековой воительницей, способной сражаться с мужчинами и побеждать их, и потом, когда на освещённой луной лужайке они стояли друг напротив друга и молчали, говоря лишь глазами. — Кукла не кукла, — пожала плечами Октавия, смилостивившись над Кларк и, видимо, решив не давить на больную мозоль. — Не думай о ней, думай о деньгах и роскоши, в которых ты будешь купаться после свадьбы с Беллами. Какое тебе дело до старых сплетников и их ебанутых дочек? Кларк понимала, что Октавия права, но чем ближе был день отъезда в Хартфорд-Хаус, тем больше она волновалась, представляя себе лицо мистера Хартфорда, когда он услышит слова Беллами о помолвке. И лицо Лексы… Сама того не осознавая, она целую неделю готовилась к отъезду: купила на свои крайне ограниченные средства (у Беллами Кларк денег не брала) несколько новых платьев, чтобы снова не чувствовать себя Золушкой на балу, посетила салон красоты и солярий, хотя её бледной коже, чтобы загореть, требовалось гораздо больше, чем пара сеансов, сделала маникюр и покрасила брови. Она задавала себе вопрос, делает ли она это ради Беллами, или его отца, или гостей, или же для того, чтобы Лекса Хартфорд посмотрела на неё иначе, чем на потаскушку брата, и не могла ответить ничего вразумительного. Впрочем, Октавия, увидев преображение Кларк, восхищенно присвистнула и сказала, что, если старый хрен после этого не благословит их с Беллами брак, то он либо слепой, либо дурак, а значит, обижаться на него нечего. Однако уверенности в себе Кларк по-прежнему не чувствовала. Когда в назначенное время Роллс-Ройс Беллами подъехал к ее дому, она с замиранием сердца схватила чемодан и поспешила вниз, пытаясь игнорировать тупую боль в груди и какое-то неясное предчувствие, которое томило ее с самого конца их отпуска в Каннах, когда Беллами сказал ей в самолете про то, что нужно сообщить его семье о помолвке. Сам Беллами стоял у машины, безупречно красивый, словно сошедший с рекламной картинки, в тёплой кожаной куртке и высоких сапогах, и даже его каштановые волосы выглядели такими небрежно уложенными, будто над ними три часа трудился стилист. День был ясный и солнечный, хотя похолодало, на пожухшей траве газонов лежала изморозь, и Беллами пританцовывал на месте, стараясь согреться после тёплого салона автомобиля. Он широко улыбнулся, увидев Кларк, которая спускалась по ступенькам, запахнув расстегнутую парку. — Ты потрясающе выглядишь, — сказал он, забирая тяжелый чемодан и целуя подставленные Кларк губы. — Готова? Кларк вовсе не была готова, но она не собиралась показывать это Беллами, а потому кивнула и села в машину, где за рулём был все тот же шофёр, который возил их в прошлый раз. — Добрый день, — сказала Кларк, обращаясь к идеально выбритому затылку шофёра. Тот слегка повернул голову и кивнул: — И вам, мисс. Улыбнувшись, Кларк покачала головой. Они ещё даже не выехали из Лондона, а атмосфера Хартфорд-Хауса уже была тут как тут, в этой роскошной машине, в сухом тоне шофёра и его отстранённой сдержанности, в дорогой обивке сидений и слабом запахе дезодоранта для автомобилей, в ровном урчании мотора и вежливом «Можем ехать, мистер Хартфорд?» Кларк улыбнулась и откинула голову назад. Беллами нащупал ее руку и сжал, и сквозь тонкую перчатку Кларк почувствовала выпуклую твердость надетого на палец обручального кольца.