Запах корицы

Маринетт могла наизусть цитировать свой диагноз, предсказывать любую реплику врача, повторить слова соболезнования на семи разных языках. Темноты это не разбавляло. Темнота сгущалась ядовитым туманом, душила и окутывала густым киселём. Прорастала губительными корнями в душе. На смену окулистам и неврологам пришли мозгоправы. К головной боли и вездесущей темноте добавилась депрессия. Маринетт почти не ела, всё время спала — сны были яркими и красочными, во снах она видела, была полноценной, имела шансы на исполнение мечты. Просыпаться не хотелось. В темноте были голоса. Мягкий мамин, которая, казалось, никак своего отношения к ней, покалеченной, не поменяла. Мнущийся отцовский, срывающийся и неспособный стройно говорить. Энергичный Алин. Аля стала первой знакомой Маринетт, которую она никогда не видела. Аля была той, кто с другой стороны улицы пытался предупретить Маринетт о несущейся машине. Той, кто вызвал скорую, когда столкновение с машиной всё-таки произошло, а Маринетт лежала на асфальте. Жуткое зрелище, наверно. Увы, зрительная опция была более недоступна. Кондитерская TS переживала свои лучшие времена. Отцовский гений потомственного пекаря гремел на всю Францию и почти вышел на мировую арену. Выпечка Дюпен-Ченов была на слуху у каждого парижанина, украшала каждый торжественный банкет высшего общества. Собственно, дала путь в это общество самим Дюпен-Ченам. Родители планировали раширяться и лелеяли мечты о собственной небольшой фабрике где-то на юге Франции, но… Но Маринетт сбила машина и почти все немаленькие накопления ушли на лечение и реабилитацию. Маринетт осматривали лучшие врачи Парижа, Франции, мира, за два с лишним года она была в Германии, Америке, России, Израиле. Вернуть ей зрение оказалось невозможным со-вер-шен-но. От прыжка с балкона удерживало только то, что родители её за самоубийство точно бы убили. — Маринетт, пора приступить к занятиям. Вы меня слышите, Маринетт? Сухой голос мадам Менделеевой (прикреплённой к ней учительницы «Франсуа Дюпона») резал слух и тишину, ловко перемешивая темноту до каких-то коричневых разводов. Маринетт раздражённо повела плечом, показывая, что прекрасно её слышит. — Маринетт, скажите словами. Не для того Вам дана речь, чтобы я разгадывала Ваши пантомимы. Какого-то особого отношения стервозная химичка к ней не испытывала. Не было жалости, не было страха случайно сделать больно или оскорбить. Маринетт это нравилось. Чуть-чуть. — Если мы быстро разберемся с заданиями на сегодня, то так и быть, дальнейшее занятие выбираете Вы. — Даже выйти на улицу? Мадам глубоко и обреченно вздохнула. — Думаю, прогулка по свежему воздуху Вам не помешает. Но сначала алгебра, экономика и история. Темнота наполнилась запахами приторных дешёвых духов и свеженапечатанной бумаги. Где-то далеко, за стенами, гудел, шумел и жил яркий Париж. Депрессия, тёмная тварь, нехотя заворчала и отступила в темноту подсознания, давая передышку. Яркой вспышкой захотелось жить.