Запах корицы

Ночной город пах дождём. Нет, Адриан, конечно, может сколько угодно говорить, что сейчас не ночь и даже не поздний вечер и что пахнет азотом и чем-то там ещё — но Маринетт уже давно не хотелось соревноваться, кто кого задушнит быстрее. Осенний вечер удался тёплым и спокойным. Город вечер оценил — парк жил, перекликаясь голосами и треща звонками велосипедистов. Под ногами мягко, проседая в пятках, шуршал гравий дорожек. Ветер приятно обволакивал лицо. И почему-то упоительно пахло яблоками — но Аля рассказывала, что где-то здесь совсем недавно поставили фруктовый ларёк. Адриан рядом привычно тарахтел — описывая всё вокруг и давая забавные комментарии. Маринетт задумчиво ощупывала кашемир его пальто и всё думала о том, что Адриан всегда много болтает — почти как Аля, но по-другому. Аля упражнялась в словесности и считала своим долгом стать её глазами, Адриан же, казалось, болтал, потому что не умел молчать. Неужели ему настолько одиноко в огромном особняке? Чем дольше Маринетт с ним общалась, тем сильнее ей казалось, что, болтая, Адриан заполняет пустоту. Не в их разговоре — Маринетт никогда не была против того, чтобы помолчать, — а где-то в своей душе. Будто если он вдруг замолчит — то исчезнет. И хотя Маринетт продолжала держать его за руку — а значит, продолжала заземлять, держать рядышком и точно знать что он рядом — Адриан не замолкал. Аля называла его грустным мальчиком, и Маринетт была согласна с ней в этой характеристике — но это было уже то личное, которое оставалось далеко за чертой дозволенного, и Маринетт не лезла. И старалась не думать о том, что Адриан, возможно, очень одинок. Что он отчего-то счёл её достойной компанией. Что проводил с ней непозволительно много свободных часов — каждый раз под разными предлогами, но всё же. Он продолжал ошиваться рядом, и это продолжалось слишком долго, чтобы объяснять банальным любопытством. А между тем они были уже в выпускном классе, и дальше их пути обязаны разойтись. Маринетт напоминала себе об этом изо дня в день: Адриана ждёт яркое и насыщенное будущее в лучших университетах мира, Маринетт — тоже яркое и насыщенное, но другое. И как бы не было ей приятно их странное приятельство — не стоило принимать его слишком близко к сердцу. Ему придётся идти дальше, а ей — остаться. Он заведёт множество респектабельных знакомств, его круг общения расширится, и тогда, Маринетт надеялась, его гнетущее одиночество окончательно рассеется. — Ого! Небо настолько ясное, что видно Вегу! — восторженно воскликнул он, останавливаясь, и Маринетт послушно остановилась рядом. — Кажется, я могу построить всего Лебедя! Можешь представить? — Слабо, если честно, — улыбнулась Маринетт, слегка склоняя голову. — Только если схематично, как на картинке. — Ты никогда не смотрела на небо? Никогда-никогда? — В Париже сложно увидеть звёзды. Полярную в Малой Медведице находила легко, но это потому что Малую Медведицу всегда находил папа. Мы с ним не очень хорошие звездочёты. Она медленно выдохнула, тщательно отслеживая, как воздух покидает лёгкие, и надеялась, что это поможет унять ей глупое сердце, заполошно колотящееся в грудной клетке. Она изо всех сил пыталась вспомнить, как выглядят звёзды в Париже, но перед глазами вновь и вновь становились какие-то системные обои на мамином компьютере, страшно красивые — и совсем нереальные. Совершенно сейчас бесполезные. — Так странно, — сказал Адриан куда-то вверх, — небо совсем не похоже на эти туманности, которые постоянно рисуют на красивых картинках. Оно больше похоже на чёрную подкладочную вискозу, истыканную булавками так, что напросвет видны маленькие дырочки. И большую часть звёзд всё равно приходится воображать — но разве от этого небо хуже? Маринетт тоже запрокинула голову — просто так, из солидарности, — и истыканная до дыр вискоза вдруг оказалась гораздо гармоничнее, чем системные обои. Это было так просто — она словно видела небесное полотно, и голоса прохожих были далеко-далеко, и ей вдруг стало очень жаль, что человечество не может бороздить просторы космоса. — Я как-то читала, что вселенная бесконечна. И где-то там есть множество миров, похожих на наш. Миры, где она продолжает видеть и шить, и у них с Адрианом намного больше шансов быть вместе — потому что она сильнее, смелее, целостней и не будет ему обузой. Миры, где они точно также знакомы — или не знакомы совсем, но Адриана не сжирает чувство одиночества и ему не нужно заполнять пустоту в сердце бесконечной пустой болтовнёй — лишь бы напомнить о себе. Мир, где им, возможно, повезло гораздо больше, чем здесь. — Было бы классно жить в мире, где раздают волшебные амулеты. Можно было бы излазить все крыши Парижа. — Боюсь, ты слишком хорошего мнения о состоянии крыш. — Там бы с этим всё было хорошо — фыркнул Адриан. — Правительство же не хочет, чтобы их обожаемые супергерои убились из-за аварийного состояния парижской кровли! — Готова спорить, в этом и состоит коварный план правительства. Сверхсильные люди с волшебными амулетами наверняка угрожают французской экономике. Адриан смешливо хохотнул и зачем-то накрыл её руку своей. Ладони у него были мягкими, совершенно нежнейшими — Нино грешил на специальный модельный уход, но Маринетт казалось, что пальцы Адриана просто с самого начала не приспособлены для тяжёлого ручного труда. Адриан был истинным мечтателем, ему бы проектировать ракеты и писать научную фантастику — таким людям просто незачем стирать руки в кровь, заставляя кожу грубеть и дубеть. Руки должны быть нежными — потому что в них будут держать целый мир. Так странно. — Ты грустная в последнее время, — вдруг признался Адриан. — Не в том смысле, что ты грустишь или печалишься вот прям сейчас, а просто грустная. Как туман над Сеной, неосязаемо, но заметно. Его руки должны держать мир, и разум — порождать новые вселенные, но вместо этого он крутится вокруг слепой одноклассницы. Он здесь, пока ему любопытно, но скоро новые впечатления вытеснят это любопытство, и он уйдёт. А Маринетт останется одна. В темноте. И это будет правильным. Это будет потом. — Осенняя меланхолия, наверно, — пожала плечами Маринетт. — Предчувствие холода на улице рождает холод в душе. Тут не о чем беспокоиться. «Потому что ты ещё здесь». Даже если она вдруг признается, что он каким-то чёртом стал маленьким солнцем в её вечной тьме — легче не станет. Это будет дурацким эгоистичным решением — и Маринетт будет молчать… …а Адриан привычно проводил её к самой подъездной двери. И поцеловал только там — внезапно и ошарашивая, потому что набирался смелости всю прогулку и решился только в самом конце, когда было уже некуда отступать. Поцеловал торопливо и испуганно, и до ужаса боялся испортить то, что у них есть сейчас, но отчего-то был уверен — пора идти дальше. Поцеловал, морально готовясь к обвинениям, пощёчине, пресловутому перцовому баллончику… — Ты в порядке? — осторожно уточнил он, наблюдая, как испуганно замерла Маринетт, и отчего-то сильно за неё испугавшись. Маринетт страшно хмурилась. И молчала. — Не делай так, — тихо попросила она, обнимая себя руками. — Не надо. Сердце испуганно ухнуло куда-то в пятки, и… — Ты мне всю сенсорику перегрузил, — продолжила она. — Я так в пространстве теряюсь. Могу упасть. Она требовательно вытянула руку, и Адриан осторожно подхватил её под локоть. Она была точна как часы. Точно знала, как надо приподняться на носочки и как именно вскинуть голову. Он лишь немного повернулся… Её лёгкие, невесомые прикосновения по-прежнему были лучшим, что ему доводилось ощущать. И звёздное небо, вспыхнувшее пред глазами, было намного ярче неба Парижа.