Запах корицы

Аля под боком в очередной раз начала напевать песню про умпалумпов. Напевала она, умудряясь каким-то образом перекрывать монотонный гул кафетерия. Совершенно неразборчиво, невнятно и почти фальшиво, потому что выдуманные слова напрочь лишали мотивации выговаривать слова невыдуманные. И если даже песня имела хоть какой-то смысл хоть в каких-то строчках — в альином пении уловить его не представлялось невозможным. И чёрт возьми, Маринетт не могла даже нагуглить слова! Потому что альино небрежное исполнение настолько въелось в её сознание, что корявый синтезатор речи совершенно не добавлял в эту авторскую кашу ясности. Воображение самовольно коверкало текст до бессмыслицы ещё на подлёте, и всё, что оставалось при исходных данных — смириться с энергичной белибердой под драйвовое «тунц-тунц» из паршивых наушников. На грядущий день рождения стоило бы подарить Але новые. Хорошие, дорогие. Со звукоизоляцией. Но шансы, что Аля в этом случае будет совсем потеряна для общества, увы, росли в геометрической прогрессии. Хотя риск — дело благородное и прилагает к себе бутылку победного шампанского… Во включённом на телефоне подкасте — в котором дурацкая песня про дурацких умпалумпов шла фоновым саундтреком — бубнили, что новый фильм про Вонку очень хорошо перекликается со старой экранизацией «Чарли и шоколадная фабрика». И оранжевый Хью Грант, и вырвиглазный костюм Тимоти Шаламе были прямодушной калькой с фильма семидесятых годов. По скромному дилетантскому мнению Маринетт, фильм из той эпохи совершенно точно нельзя назвать старым. Потому что он древний — а древности в зрячем детстве её не интересовали. В фильме её детства у Джонни Деппа не было яркого вырвиглазного костюма, а из оранжевого на умпалумпах наблюдались только страненькие комбинезончики из латекса, винила или какого-то подобного — прорезиненного и совершенно неприспособленного для реального повседневного мира — материала. Но даже они теряли свою яркость в общей бёртоновской монохромности фильма. Чтобы понимать, о чём речь, Нино советовал вспоминать мем с ехидным мужиком в шляпе. Тем, который с многозначительной улыбочкой будто бы говорил «Ну давай, заливай». И глаза саркастично таращил. Маринетт очень-очень смутно помнила что-то такое — но, естественно, за достоверность своих ассоциаций поручиться не могла. Адриан, описывающий костюмы в фильме человеческим языком, был просто находкой. Нино — не отличающий шерсть от акрила, велюр от бархата и считавший слово «фуксия» ярко-неоновым ругательством — в это время деятельно и мученически стонал. Аля одаривала его щедрыми подзатыльниками, пока Адриан благовоспитанно и совсем по-кошачьи шипел. Маринетт тихонько хихикала, таская из адриановского ведра запрещённый фруктовый попкорн. Выходы в свет путём посещения кинозалов проходили по плану: акустика в них и впрямь того стоила. И Аля второй день никак не могла избавиться от прицепившейся песни. Её мурчание начинало вводить в какое-то медитативное состояние. — А Шаламе всё так же очаровательно кудряв? — мечтательно протянула Маринетт, продолжая помешивать свой очень сладкий чай. Это она пыталась примерить на когда-то виденный образ Лори — из, в общем-то, симпатичной и весьма недурственной экранизации «Маленьких женщин» — костюмы разной степени нелепости. Что-то, что подходило под описание «ну, ярче, чем у Деппа, но плюс-минус так же безумно, да ещё и розовое». Мать их, розовое. Надо сказать Нино, что это тоже ругательство, причём похлеще, чем «фуксия». — Определённо кудряв, — отстранённо хмыкнул Адриан, увлечённо и деловито поскрипывая ручкой. Валентинку кому-то писал, что ли? Наверняка ему есть, кого выбрать из клуба почитательниц… Но Маринетт это совершенно не касалось. Личные границы, все дела. А сплетни она потом в интернете найдёт. Кудрявый Тимоти Шаламе определённо вписывался в её чувство прекрасного, и в своём воображении Маринетт не стала ничего трогать в чертах его лица. Хотя он наверняка хоть сколько-то поменялся за прошедшие годы — но её воображаемый мирок был её отдушиной и принадлежал только ей, так что на достоверность Маринетт было плевать. К тому же, так она имела все шансы не разочароваться безвкусицей театральных костюмов. Ты не можешь ошибиться в своих ожиданиях, если нет возможности сравнить свои ожидания с реальностью. Кругом одни плюсы. Блин, а у Шаламе голубые глаза? Или серые? Точно какие-то светлые — но с тем же успехом они могли бы быть охристыми, и тогда лиловый костюм ему совершенно не шёл; тёплые глаза требуют тёплых оттенков… Ну, пусть тогда будут голубыми — но не пугающим льдом, как у Хлои, а приземлённого, менее насыщенного цвета блеклой небесности. Вроде бы в «Дюне» Шаламе выдали ядрёно-лазурные линзы, чтобы точно сошёл за инопланетянина… Или это был оттенок циан? Бубнёж подкаста прервался — вставленная интермедия почти удачно обыгрывала спонсорскую рекламу, и Аля, тяжко вздохнув, безжалостно нажала на паузу. — Всё равно не дослушаем, — смиренно хмыкнула она, шурша сумкой. — До звонка семь минут, а до актового зала ещё дотопать надо. Маринетт согласно угукнула. Концерты ко Дню святого Валентина были самой лицемерной ярмаркой тщеславия из целого списка ярмарок, который Маринетт могла бы вести, не будь ей лень и наплевать. Кто тот гений маркетинга, который впарил мировой общественности необходимость в день рандомного мёртвого мужика петь слащавые песенки, обмениваться картонными копиями головок эрегированных пенисов и скупать бесполезную чепуху в красной обёртке за цены, превышающие разумные раз в пять?.. Почему в день этого рандомного мёртвого мужика обязательно надо устраивать концерты? Они даже не в музыкальном училище учатся — поэтому и качество песенных исполнений было соответствующе удручающим. Преддверие Дня Всех Влюблённых всегда было унылым праздником. Хорошо ещё, что Маринетт не чувствовала себя настолько ущербной, чтобы в февральский период искать хоть что-то с губами для непродолжительных романтических лобызаний. В отличие от Чендлера она была достаточно самодостаточна, чтобы противостоять давлению общества… а ещё не поддавалась психологическому насилию со стороны картонных гирлянд и воздушных шаров. Хотя папины карамельные яблоки были что-то с чем-то. — Собираетесь с Нино на свидание? — тихо уточнила Маринетт, слушая, как о чём-то громко и запальчиво спорящие парни удаляются в сторону окон для сдачи подносов. — Нино копит на новую камеру, так что наш бюджет позволяет нам только романтическую прогулку по ночному городу, детективные поиски Мороженщика и, возможно, если нам повезёт — рожок с тремя шариками. — Месье Гласье снова перемудрил с ребусами? — улыбнулась Маринетт, поправляя сумку на плече, и Аля потянула её в сторону выхода. — Зато есть шанс, что нам достанется мороженное влюблённых, — радостно хохотнула Аля, запрокидывая голову. — Но так даже интереснее! Уже сузили поиски до второго округа, но сколько там того второго округа? — Действительно. Нет, если на концерте начнут завывать Лалаленд — Маринетт точно сымитирует припадок и радостно эвакуируется. Её слух, компенсирующий отсутствующее зрение, таких пыток абсолютно точно не заслуживал. Может, стоило бы рухнуть в обморок уже сейчас?.. …Маринетт не совсем поняла, что заставило её среагировать. Они с Алей как раз должны были выйти за дверь, чтобы подождать парней в менее людном месте. Но то ли это был чей-то окрик, то ли шуршание или поток ветра — но какое-то неведомое шестое чувство (пятое среди работающих) заставило её слегка повернуться и поймать летящий в голову бумажный ком. Может, пора было покупать костюм Дьявола Адской кухни? Кажется, вступительные она только что сдала с блеском. — Совсем идиот?! — злобно крикнула куда-то назад Аля, буквально задыхаясь от возмущения. — А ножками дойти до мусорки и выкинуть уже не можешь? Давай я оправдаю твою лень! Снайпер чёртов! Пытаясь вклиниться в поток возмущений, Адриан бормотал что-то в свою защиту — но разошедшуюся Алю было не остановить. Она уже и забыла о том, что хотела постоять в тишине и уйти с прохода, но людей её гнев пугал достаточно сильно, чтобы они безропотно направлялись к соседнему выходу, даже не пытаясь подвинуть воинствующую Сезар. Маринетт встряхнула запястьем, засовывая ладонь в петличку трости, и заинтересованно развернула бумажный ком. Адриан за её спиной издал странный булькающий звук, как если бы Аля и впрямь вцепилась ему в горло. — Да, детка, этот кусок бумаги определённо повредил бы моему здоровью, — хихикнула Маринетт, пытаясь разгладить листок. — Смотри, не бумага, а полноценное полено! Кошмар, покушение на убийство! Бумага по плотности соответствовала тетрадному листу, судя по разящему запаху шариковой ручки — была исписана так плотно, что наверняка и чистых мест не осталось. То есть являлась абсолютно точно потраченным черновиком. — Не сложилось придумать валентинку, да? — улыбнулась Маринетт, комкая лист и бросая его в высокий бак около выхода из кафетерия. — Попробуй подарить зазнобе яблоки в карамели! Ради тебя готова выпросить у папы скидку. Так сколько, говорите, будет длиться наше мучение?..

***

— Чувааак, — предостерегающе протянул Нино, придерживая катающиеся по подносу стаканы. — Даже не думай. — И не думаю! — резко огрызнулся Адриан, импульсивно повышая голос. Девчонки в очереди перед ними заинтересованно оглянулись и многозначительно захихикали. — «Волосы как ночь, как васильки глаза…», — вдруг начал зачитывать Нино, совершенно беспардонно вытянув шею так, чтобы лучше разглядеть мелкие буквы. — Тс! Завали, чел! — «…мне без тебя невмочь, но сложно рассказать…» Адриан тихо зарычал. Наконец-то освободив руки, он выдернул многострадальный лист у Нино из-под носа, решительно смял и прицелился в сторону баков на выходе — чтобы у бро точно не возникло желания подобрать этот дурацкий черновик и оставить себе на добрую память. Радостно заржав, Нино дёрнулся для перехвата — и рука Адриана немного сместилась в сторону. Когда Маринетт развернула бумажный ком — Адриан испугался так сильно, как никогда в жизни. А Маринетт шутила — и совершенно точно не видела примерно семнадцать попыток зарифмовать её имя так, чтобы звучало красиво. Зато увидела Аля. И её свирепый взгляд не обещал Адриану ничего хорошего.