Вот, что было не так.

После того инцидента прошло весьма много времени, если полгода можно назвать этим. В комнате разве что сменилось покрывало одеяло. Оно теперь не темно-синее, больше похожее на океан, а зеленое, такое мягкое и пушистое, что хочется завернуться в него вечером, послав весь мир и смотреть фильм, читать и обязательно с чаем, но не приторным из-за сладостей, а умеренным, а возможно и вовсе без добавок, ощущая каждой клеточкой то, как вкус раскрывается, мягко вливаясь и, ах, чай бы сейчас не помешал. А еще если бы добавить золотой, то одеялко полностью выделялось бы из общей массы темной мебели и обстановки. Сейчас вечер субботы, на улице стоит свежая прохлада цветущей сирени, а значит сейчас май. Тони до ужаса сложно ориентироваться по временам и числам, но, кажись, для того, чтобы просчитаться в иллюзиях для паренька, нужно хорошенько так выпить или совсем выжить из ума, чтобы потерять такую игрушку. Питер такой милый-милый-милый и это факт. Тони так фальшиво любит его целовать и смущать, хоть и смутиться тот может от прикосновения к плечу или от разговора, поцелуя в щечку. Добрая улыбка и излишняя скромность — в этом весь Питер Паркер или дружелюбный сосед Человек-Паук. Кто-то говорит, что Паркер не достоин Старка, а кто-то говорит, что Тони не достоин Питера, но все так и остается на своих местах. Они до сих пор скромно целуют друг друга, иногда лишь допуская петтинг. Питер еще слишком мал для всего этого, что идет за ласками и сладкими речами. Казалось, что среди веточек сирени в этом саду, никто не мог и увидеть их. Их, так откровенно целующих друг друга, когда Питер сидел на его коленях и так обнимал-обнимал-обнимал его за шею, прижимаясь и только после щелчка фотоаппарата те отстранились, рассеяно взглянув на фотографа и уже придумывая отговорки. И Тони даже не успел подумать, что только бы не она, когда Романофф уже мило улыбалась раскрасневшемуся Питеру, говоря, говоря и говоря, да и успевая между делом отпускать ругательства Старку, да такие, что даже смышленый подросток не всегда улавливал эти ругательства. Да и он сейчас способен лишь кивать и сгорать от смущения, хватаясь пальчиками за край своей синей толстовки. И Романофф понимает, почему именно Питер стал этой игрушкой. Маленький, милый, красивый и до жути скромный и стеснительный. Таких взрослые дяди любят портить, делать распутными, ломать то мышление, что было раньше, накладывать свои стереотипы, делать теми, кого не жалко выбросить, а потом — те уже никому и не нужны. Не напомните, с кем Вам мама говорила не связываться? С наркоманами, шлюхами и драчунами, а может, этот список пополняют и другие низшие люди социума, но вот такие дяди любят делать из милых мальчиков и девочек как раз этих шлюх и наркоманов без нормальной жизни и работы. Но злость злостью, а вот мало ли, вдруг та пришла именно по работе, а не поиздеваться над Старком, да очередной раз попытаться открыть глаза влюбленному подростку, что так наивно верил только тетушке и Старку.

Только все подстроить. Подстроить и раскрыть всю правду.

— Да-да, Нат. Что-то по работе? — Нет, просто был хороший кадр. — Боже… Несмотря на все, расходятся они мирно, без ссор или ругани. Наташа лишь улыбнулась и помахала рукой, в основном Питеру, а Паркер лишь повторил ее движения, неуверенно держась со Старком за руку и идя к машине. Здесь должна играть песня о такой трепетной и нежной любви, о ее вечности, если бы не одно «но». Искреннюю любовь здесь, увы, не найти, уйдите с миром и не трожьте ее! Оставьте бедную старушку доживать свои деньки, лицезрея страдания человечества без нее одной, дарующей нужную иллюзию всей жизни. Оставьте ту, кем шутит Сатана, смеясь и наблюдая, наблюдая, наблюдая то, как люди гонятся за ней, как тратят свои дни, как убивают их же, обреченные на вечное одиночество. И слишком стесняясь попросить то самое фото, которое позже будет с позором заляпано семенем, Питер ходит пару дней. Ходит, ходит, ходит, да и не выдерживает, тупит взгляд в пол, чуть краснея и руки за спиной в замке. Не хватает шаркнуть ножкой и поднять взгляд кота из «Шрека» и любая вещь в мире уже будет в кармане. Только вот Питеру об этом сказать забыли. — П-простите… Я м-могу Вас п-попросить? — М-м-м? Смотря что именно, Питер. — То фото… — Как я и думала. Вечером на почте посмотришь, ладно? — У-угу… С-спасибо большое. Ровно в семь часов вечера приходит долгожданное уведомление. В это время года еще светло и комнату освещают ярко-желтые лучи солнца или уже бывшего и такого близкого собеседника. Ах, столько воспоминаний с ним. Мальчик вздрагивает и наконец отрывается от несколько раз проклятого сочинения и с замиранием сердца наводит курсор мыши, щелкая на сообщение. Во весь экран выплывает фото, выбивая с приоткрытого рта рваный выдох. Это именно то, что и представлял парень. Только, разве что, более живое.

Это был один из последних спокойных и счастливых вечеров парня в этом году.

Питер так наивно улыбается, веря каждому слову парня и следуя за ним попятам, то и дело цепляясь пальчиками за его одежду, будто бы спасаясь от пропасти, тянясь к свету, но погружался лишь в темноту, откуда выбраться слишком сложно, и не важно, будешь ты там один или с кем-то. Она поглотит рано или поздно. Питер приходит со школы, кладя портфель на пол и… Слышит ругань. И ссора слишком странная. — Тебе не надоело играть с мальчиком? Он не заслужил такого. — Наташ, успокойся. Он никогда и не узнает этого. — Боже, Тони. Сколько было этих «Он никогда не узнает»? Да ты его так же выкинешь в низы, как и выбрасывал прошлых. Хватит уже. — Нат… — Не Нат. Прекрати ломать судьбы. Хватит ломать мальчика. — Они все заслуживают этого. А ты каждый год их же и защищаешь. И каждый год это не получается. Хватит, Наташ, хватит. И как бы это не было интересно, соленая капля из глаза падает на пол, а губы поджимаются. Питеру нужно бы пройти более незаметно в мастерскую и… Успокоиться, а после сыграть, увы, последнюю встречу. Он, хоть и любит, но не может подвергнуть себя же такому. Настало время, когда стоит прислушаться к себе и другим, а не к Тони.