Время поэтов

Москва. 1806 год. -Что бы ты ни задумал, - голос матери звенел уже из коридора, - изволь немедля прекратить! Саша надулся. Бросив быстрый взгляд в угол, на единственный оставшийся стул с мягким полосатым сиденьем, он ещё сильнее сжал в руке маленькую детскую саблю. Втянул голову в плечи и взглянул на занявшую последнее свободное сиденье женщину в черном. Внимательно, с вызовом. Дама в ответ улыбнулась. Только вот улыбка её, призванная озарить лицо, сделать его милее и приветливее, вышла кривой и ехидной. Тонкие губы чуть разошлись, являя миру единственный желто-коричневый зуб. Дама потеребила измятый бант у дряблой нарумяненной щеки, развязала тугой узел. Сняла модную шляпку, и теперь вертела её в руке, не имея места, чтобы пристроить шелковую «кибитку» с черным пером подле себя. Все остальные стулья, какие были в приемной, маленький Сашенька уже собрал вместе, соорудив из них для себя надежную крепость. В своем форте он ничего уже не страшился и вел себя уверенно. Оружие у него было. Маленькая сабля досталась ему от бабушки. А та в свою очередь получила её в наследство от своего деда, Ибрагима. Провиантом только не успел обзавестись. На войне голод – первый враг. Похуже турок. Надо бы няню кликнуть. Или хоть сестрицу. -Olga! – позвал он, - O-O-lja! В ответ на его зов откуда-то из гулких недр большого деревянного дома раздался визгливый вскрик матери: «Арина!» И в следующую минуту в дверях показалось загорелое смуглое личико. Сестрица его, Оля, с интересом оглядела приемную залу, собранный из стульев, обитых полосатым бархатом, форт. Оправила белоснежную юбку, и потихоньку, крадучись, приблизилась. -Гости скоро собираться начнут, - вздохнув, сообщила она по-французски. Потупившись, и ковыряя туфелькой натертый до блеска паркет, она с плохо скрываемой завистью оценивала постройку. И находила её великолепной. Её уже пора было показывать на детских праздниках. Сажать за взрослый стол за завтраком. Возраст, когда она сама могла строить такие крепости постепенно выходил, и она это осознавала. И вместе с восторгом близкого взросления ощущала тоску по уходящей свободе детства. - Пойдем же, - она подошла вплотную, и перевесилась через спинку крайнего стула, - маменька браниться будет. Саша покачал головою. Тряхнул каштановыми кудрями, поджал губы. Кивнул в сторону женщины в черном. Изловчившись, ухватил сестру за руку и потянул к себе. Та мигом позабыла и про маменьку, и про гостей. Пригнула голову, поджалась, и через минуту уже сидела в "осажденном форте", болтая ногами. За окнами щебетали птички, горело закатное июльское солнышко, оттеняемое ветвями росшего подле дома дуба. Сладко тянуло с кухни корицей и ванилью. Носились по комнатам ароматы тушеного мяса и перца, кисло воняло вином. Приглушенный стенами голос батюшки что-то втолковывал лакею Стеньке. Со двора несся собачий лай, звон бубенцов, крики дворовых. Все были чем-то заняты, а брат с сестрою заняли глухую оборону. -А ты тоже ЕЁ боишься? – шепотом спросил Саша, кивая на женщину в черном. Та как раз разглядывала свои узорные митенки. -Кого? – насторожилась Оля, - маменьку? Мальчик вопросу не удивился. Маменьку боялись все. Во всяком случае, Саше так казалось. Сам он страшился матери безмерно. Улыбалась она только батюшке и гостям. С детьми же она с первых дней была холодна, а порою и жестока. Девятилетнюю Ольгу терпела. Пятилетнего Колю иной раз трепала по щеке, хотя тот и дичился её. А вот старшего сына Надежда Осиповна невзлюбила. Была ли его слишком уж смуглая кожа тому причиною, или он ещё чем-то ей не угодил, Саша никогда не спрашивал. И даже не думал, что когда-нибудь будет страшиться кого-то ещё, кроме матери. -Нет, - он легонько пнул сестрицу по ноге, оставляя на её белой юбке серый пыльный след, - старицу эту. Ну, вон же она на стуле сидит! В углу! Оля в недоумении несколько минут вглядывалась. Морщила гладкий лобик, сопела и щурилась. Потом обиженно пискнула: - Там нет никого. Не хочу я с тобою в это играть! В приемную вошла нянюшка. Тихо прошелестела холщовой юбкой, подбоченясь встала перед детьми. Арина была стара, ей выходил четвертый десяток. Седые волосы она прятала под платок, а черное платье не снимала даже по праздникам, сколько дети её помнили. Оля, воспользовавшись замешательством брата, тут же вывинтилась из крепости, и ринулась к дверям. Оставаться по вине братца без сладкого в её планы не входило. В том, что Сашу за его своеволие непременно накажут, она не сомневалась. Брата она нежно любила, но не настолько, чтобы страдать вместе с ним. Няня поймала девочку на выходе из «крепостных ворот», нежно потрепала по волосам, указала на запачканную юбку. Укоризненно поцокала языком. Оля смутилась и покраснела. -Ну а ты, сокол мой, - обратилась Арина к засевшему в осажденном форте мальчику, - по что балуешь? По что маменьку печалишь? В ответ Саша разразился было тирадой, призванной полностью объяснить происходящее, и выставить его в самом лучшем свете, но женщина его прервала. -Ни слова не пойму, - она присела на крайний стул, вместе с двумя своими собратьями образовавший защитный вал и ров с водою и акулами, - ты батюшка, со мной по-русски говорить изволь. -Аринушка, - зашептал ей Саша, вытягивая шею, чтобы поглядеть через плечо нянюшки на женщину в черном, - там Баба Яга! Погляди, или тоже не видишь? Няня тоже обернулась, и пристально в упор поглядела на гостью. Та чуть склонила голову в учтивом приветствии. -И что? – простодушно осведомилась няня, - али Ягиня и присесть нигде не может? Мало ли, кто в гости взошел? Кабы ты к ней в избушку пожаловал, она бы тебя и накормила, и напоила. В баньке попарила. С веничком да квасом. На пуховую перину почивать положила. Ты же, ясный мой, бирюком сидишь, и не поклонишься. И слова доброго не скажешь. А слово доброе, светлое, оно и Бабе Яге приятно. Ну, ступай же скорее, покуда Русло за хворостиною не послали! Своего гувернера, господина Русло, Саша даже не боялся, а скорее, презирал. Трудно сказать, как этот не очень умный, и совершенно не добрый человек, выбрал для себя занятие гувернера. В доме на учителях не экономили. Правда, за неимением качества брали количеством. Учителей было так много, что всех дети даже не помнили по именам, а об их точном числе часто и безрезультатно спорили. Единственное, в чем дети сошлись сразу и навеки, было мнение, что господин Русло набитый дурак. И явно подослан в дом какими-то ненавистниками детей. Проходя мимо женщины в черном, Саша остановился, и неловко кланяясь, поздоровался. Только сейчас ему пришло в голову, что это, должно быть, новая гувернантка. И что он упустил возможность произвести на неё хорошее первое впечатление. В деле наказаний родители неизменно выступали на стороне гувернеров. Дети были неправы и виноваты всегда. Женщина не ответила. Взгляд её пронзительно-льдистых серых глаз скользнул по его курчавым волосам, смуглому лицу. Презрительно обдал холодом, и тут же погас. За спиною Арина с шумом разрушала спасительный замок. Делать нечего. Стараясь держаться как можно ближе к стене, Саша приблизился к дверям. Чувство близкой опасности сковывало его, не давая выпрямить спину, или вздохнуть в полную силу. Не давая опустить глаза. Баба Яга молча провожала его взглядом. Уже из-за двери он услыхал, как нянюшка ворчит: «Поди сейчас. Не время. Мал он ещё.» Только в комнате у бабушки он почувствовал себя в безопасности. За окном темнело, гости уже начали съезжаться. Старушка вязала, тихо беседуя с какой-то своей подругой. Та тоже была в летах. Седая, богато одетая барыня. Она держала на коленях тонкую подушку, на которой возлежала лоснящаяся белоснежная болонка. Барыня, не глядя, теребила и перебирала её мягкую шерстку. Саша протиснулся между стеной и креслом, прополз вдоль спинки мягкого дивана, и уткнулся в огромную корзину с бабушкиным рукоделием. Сюда он приходил всякий раз, когда над головой сгущались тучи материнского гнева. Здесь была его тихая гавань. Его убежище. Пригревшись среди вышитых подушек, мотков шерсти и кусков какой-то начатой вышивки, он в полудреме слушал чужую взрослую беседу. Понимая из неё дай боже половину. Отчасти от того, что говорили на чуждые, неинтересные ему темы. А отчасти по причине скверного владения русским языком. -Даже не знаю, - ворчала бабушка, оборачиваясь к нему, - что и выйдет из этого мальчика. То сидит весь день, как совенок. Слова не скажет. А то скачет так, что не уймешь его. Нет, воля твоя, матушка. Раненько его Наденька родила. Надо было ещё обождать после первых родов. Да только кто же в молодости мать слушает?! Поспешила, родила, а не полюбила. Так-то! Кабы не нянька наша крепостная, так его и приласкать некому было бы. Саша слушал её и думал, что скоро он вырастет, и женится. И у него будут дети. Много, очень много детей. Таких, как его сестрица. И он непременно будет их очень сильно любить.