Время поэтов

Потом говорили, что все началось с недопитой бутылки ямайского рома. В Царскосельском лицее у педагогов не было ни выходных, ни личного времени. Только поэтому ночное происшествие никого не застало врасплох. Господин Куницын* тяжело вздохнул и неловко подавил зевоту. Была глубокая ночь. Его подняли с постели, не давши даже переодеться. Так и встретил преподаватель нравственного воспитания своё новое начальство: в ночном белье, и наброшенном на плечи кашемировом халате. Неловко поправляя сетку на волосах и стараясь не показывать собеседнику голых ног в домашних туфлях. Александр Петрович оглядел початую бутылку, источающую характерный аромат. Для кого-то чарующий, но для него, сына сельского дьячка, отвратительный запах ямайского рома. Пришедший тотчас же следом полненький маленький, но при этом до странного шустрый господин Будри** был уже полностью одет. Его подняли первым, и он по своему обыкновению тут же взялся за это неприглядное дело с присущим ему рвением. С собою Давид Иванович привел малорослого щуплого юношу. На удивление бодрого и собранного. Казалось, что он не спал и даже не ложился. Вошедшие тоже покосились на бутылку. Потом лицеист шаркнул ножкой и поклонился. Куницын недовольно поджал губы, а Будри, напротив, зло усмехнулся. И все трое они обратили свои взоры на новое начальство. В узком коридорчике за дверью кабинета остался «дядька», в обязанности которого входили чистка обуви и одежды лицеистов. С него-то все и пошло. А, вернее, с услышанного им излишне громкого смеха в беседке недалеко от крыльца. Господина Фролова*** собравшиеся видели впервые. Когда накануне он прибыл с инспекцией лицея, преподаватели были со студентами на занятиях. Мужчина сам, в сопровождении одного лишь лакея, осмотрел свои покои, справился о судьбе шестерых детей покойного директора, покачал сочувственно головою. И более ни с кем не говорил и к ужину не вышел. Был он сух, по-военному собран и молчалив. Мундир его был не новый, но добротно пошитый. Треуголка, лежащая на конторке безо всякой коробки, начищена и со свежим пером. Старик, новый надзиратель выглядел удивительно моложаво и подтянуто. И, похоже, тоже ещё не ложился. Назначение господина Фролова происходило в ужасной спешке и при непосредственном вмешательстве графа Аракчеева. Хотя предыдущий директор лицея, господин Малиновский, скончался ещё в четырнадцатом году, на его место все никак не могли найти подходящего человека. Предложенные кандидаты то не нравились царю, то имели нежелательные французские корни. То были слишком плохо образованны. Дело это тянулось так долго, что в лицее начались перебои с питанием и одеждой для учащихся. И так уже вместо обожаемой всеми военной формы детей одели в мундиры чиновников к их общему негодованию. Назначение отставного вояки Фролова было встречено гробовым молчанием. Он был плох решительно всем. Не имел никакого образования и манерами походил на конюха. Лицей замер в ожидании. -Не сознаются? – понимающе крякнув, осведомился он у господина Будри. Тот кивнул, изобразив на лице осуждение. Когда чуть менее получаса назад в опустевшей беседке была найдена эта злополучная бутылка, никто и не думал, что нарушителя дисциплины будет так сложно разыскать. И сперва было решено осмотреть студентов прямо в комнатах. Но все до единого были на своих местах, и спали. Тогда господин Куницын постановил обождать до утра, чтобы разыскать смутьянов похмельными. Но не тут-то было. Потому, что через десять минут, когда он сам шел коридорами в кабинет надзирателя, то уловил сперва слабый, а потом все более отчетливый аромат кёльнской воды разных сортов и стоимостей. Ничего не понимающий Александр Петрович приоткрыл ближайшую дверь и обнаружил там студента Бакунина за распитием ароматной воды. -Все до единого на грудь приняли? – уточнил Фролов, чему-то усмехаясь. Куницын кивнул. Лицеисты не токмо проснулись, как по команде. Они выпили все имеющиеся в их распоряжении парфюмерные жидкости, содержащее хоть каплю спирта и полностью оделись. Теперь в похмельных недоспавших студентах с утра недостатка не ожидалось. Но как выявить среди них того самого, «изначального»? Ответ был у преподавателя французской словесности, господина Будри. Хоть мужчина и не был любим своими студентами, да и сам их недолюбливал, но только он не погнушался воспользоваться старым проверенным методом дознания. -Позвольте представить, - немилосердно грассируя, проворчал он, чуть подталкивая вперед юношу, - господин Комовский. Извольте дать ваши показания, Сергей Дмитриевич. -Иван Великий, Обезьяна и Казак, - тихо, но уверенно, ответил студент, - я из окна видал, как они из беседки возвращались. -Это что же за кунсткамера? – осклабился Фролов. -Как я и ожидал, - смущенно кашлянул Куницын, - студенты Пущин, Пушкин и Малиновский. -Не удивлены? – переспросил надзиратель с интересом. -Это наша общая, постоянно действующая печаль, - подтвердил Будри, - ежели вы, господин Фролов, обнаружите здесь что-то испорченным или сломанным, можете быть уверены, что это седлал кто-то из упомянутых господ. Господин Малиновский и вовсе держится тут одним лишь сочувствием государыни. Была бы моя воля, то он давно уже сидел за партой какой-нибудь удаленной гимназии. А то и просто СИДЕЛ. Почти каждая смута в лицее дело его ума. -Так может вы пристрастны? – прищурился новый надзиратель, - может мальцы того, в кустики пройтись изволили? -В таком случае, любезнейший, - недовольно огрызнулся Будри, - в тех же кустиках стоит поискать те три пистоля и две шпаги, что были сломаны господином Пушкиным. А также совесть студента Пущина. Лично у меня уже заготовлена траурная речь для его отца-сенатора на случай гибели сына от нелепой случайности прямо в стенах лицея. Послал ему Бог товарищей, ничего не скажешь. -Ну, а как ваше прозвище? – обратился Фролов к собравшемуся было уйти к себе студенту Комовскому. -Фискал, - потупился тот и покраснел. Оставшись одни, мужчины учинили совет. Безусловно, сплоченность лицеистов и готовность их стоять друг за друга надобно было поощрять. Но оставить без внимания шалость с распитием спиртного было никак невозможно. Этак каждый из тридцати студентов по бутылке в лицей принесет, чтобы далече не бегать. Да ещё надо было выяснить, как они ту бутылку раздобыли, и чем за неё было заплачено. Спору нет, многие учащиеся были детьми весьма обеспеченных родителей. Карманные деньги того же Пущина были примерно сопоставимы с жалованием его преподавателей. Но и расходы у студентов выходили не маленькие. Да к тому же личные средства воспитанников хранились у воспитателей. Было бы подозрительно, если бы кто-то из мальчиков испросил для своих нужд три или даже четыре рубля на этот сомнительного качества ром. Огромные деньги! Да и те карманные средства, которыми располагали лицеисты, им на руки не выдавались. Когда появлялась нужда в новой тетради, куске хорошего мыла или той же кёльнской воде, студент относил список всего необходимого своему воспитателю. А тот уже снаряжал гонца в Гостиный Двор. Ни о каких спиртных напитках даже речи быть не могло. Оставалась у студентов лазейка в виде денщика, или как их тут называли «дядьки». Выходцы из крестьян, часто лишенные собственных средств, они выполняли маленькие личные просьбы лицеистов за сравнительно небольшое вознаграждение. Вот среди них-то и предложил поискать господин Куницын. Но для начала надзиратель Фролов пожелал осмотреть место преступления. Беседка располагалась недалеко от входа на «черную» лестницу. И почти утопала в раскидистых зарослях жасмина. Прямо за нею начинался огромный парк, пересеченный сетью дорожек. Шедший до этого степенно, господин Фролов без интереса глянул на опустевшую беседку, а после направился дальше по ближайшей к ней дорожке, постепенно прибавляя шагу. За ним несся француз Будри. Куницын в своей ночной одежде с трудом поспевал за ними. Пройдя уже довольно далеко в парк, надзиратель остановился у одной из садовых скамеек, в изобилии расставленных здесь для отдыха посетителей. Правая часть причудливо извитой железной скамьи была нетронутой, тогда как слева наблюдались одни лишь покореженные изуродованные прутья. -Хотите сказать, - задумчиво поинтересовался Фролов, - что и это дело рук студента Пушкина? Потом много говорили о той злополучной бутылке. Но для лицеиста Пушкина все началось с разрушения садовой скамьи.