Время поэтов

Из полученной от господина Фролова записки следовало, что Ольга проживает на Невском проспекте, как раз напротив Гостиного Двора. Отчего Саша сразу разочаровался и даже немного обиделся. Ему казалось, что такая женщина должна обитать в столице в собственном дворце. Графия же проживала «как все», в наемной квартире, если не в комнате. Видать, небогатое житье у служащих Ночного Дозора. К тому же, этот район города, хоть и был для многих местом недосягаемым и крайне желанным, для жизни не особенно подходил. Невский «кипел» почти круглосуточно. О том, чтобы отдохнуть после тяжких трудов под непрекращающийся уличный гвалт не было и речи. Кроме дорогих магазинов Гостиный Двор ещё мог похвастаться богатой уличной торговлей. А с нею, как приклеенный шел извозный промысел. Это навоз под ногами, сено, и кони. Крикливые извозчики, свист городовых, ворчание зазевавшихся прохожих, случайно угодивших под лошадь. Куда как лучше жить в собственном дворце. Наверное. Дойдя до указанного в записке дома, принадлежащего княгине Вяземской, юноша поднял голову и остановился в нерешительности. Очевидно, здесь была какая-то ошибка. Степан Степанович писал, что Ольга Головина проживает на четвертом этаже. В доме же было ровно три ряда окон. Строения по обе стороны от него были четырехэтажными. А этот аккуратненький особнячок «утопал» между роскошными соседями. Терялся в зелени молоденькой чахлой аллеи. Все в нем было маленькое и скромное по столичным меркам. Крошечный книжный магазинчик в первом этаже, небольшая уютная булочная, в которой к тому же предлагали модную забаву – горький шоколад. Сдобренный сахаром и мускусом, он был весьма популярен у столичной молодежи. Слева под самой крышей приютился одинокий эркер, весь в цветочных горшках. Быть может, Фролов ошибся и это окно квартиры Великой? Выпив три чашки дымящегося, пахнущего духами шоколада и умявши ароматную булку, Саша совершенно охладел к вечернему визиту. Ну, что ему делать в квартире Головиной даже если она действительно находится по указанному адресу? Ольги нет дома. Её гостя, Бориса Игнатьевича, тоже. Было бы странно наносить визит сейчас, ночью. Объясняться с прислугой или квартирной хозяйкой. Отчего-то Пушкин был уверен, что «квартирных хозяев» не существует в природе и всем в мире наемным жильем заправляют престарелые вдовы. К тому же, если Степан Степанович обманул неопытного юнца с количеством этажей в доме, отчего ему было не пошутить про службу, где вчерашнего лицеиста ещё неделю искать не станут? Может колдовства Великой хватило на один день, а сегодня все уже заметили, что молодой переводчик в архиве не появлялся. Утром Саше лучше не стало. От переживаний и выпитого шоколада ему всю ночь не спалось. Было чувство, что он и не спал вовсе. Глаза на миг прикрыл, вот уже и на службу пора. Сонный, он кое-как дополз до Коллегии иностранных дел, где его никто не ждал. В полусне прошел и весь его день. Накопившаяся усталость не давала сосредоточиться. Так что столоначальника Сотникова Саша нынче поминал с некоторой благодарностью. От ошибки архивиста на службе мало что зависело. Стоя за своей конторкой, юноша вдруг подумал, что не пойдет вечером к Ольге. Ну его, это бессмертие. Он скажет брату, что у него не получилось. Что он хотел, пытался изо всех сил. Но помощь от Великой волшебницы подоспела не вовремя. Не нашелся в столице нужный дом, потому, что господин Фролов решил пошутить в своей особой манере. А начинающий поэт Пушкин будет работать в этом пыльном, никому не интересном архиве до самой старости. И умрет в положенный ему час. Так бывает. Ничего не поделаешь. Люди смертны. Вместо того, чтобы грезить о несбыточном, Саша решил последовать совету своего приятеля Раевского и попробовать сменить службу гражданскую на военную. По правде говоря, он с самого начала нацелился в гвардейский полк. Но денег в семье хватало только на то, чтобы зачислить старшего сына в пехоту. Служить в таком малоинтересном полку юноша наотрез отказался. Но Николай Раевский об этом ничего не знал. Сам-то он тоже с пехоты начинал, а уж потом за служебное рвение, острый ум и благонравное поведение повышение получил. И вот теперь ему, пятнадцатилетнему мужчине, предстояло принять участие в судьбе старшего только годами товарища. Дорога в Штаб Гвардейского корпуса пролегала по набережной в сторону Зимнего Дворца. Пушкин медленно шел, потихоньку обдумывая речь, которую ему предстояло держать перед своим будущим начальством. Но мысль предательски ускользала. Взгляд же все время ловил на другом берегу Невы казарму Ночного Дозора. Путь его проходил мимо строящегося Исаакиевского собора. В прежние дни Саша избегал бывать здесь лишний раз. Боялся встретить кого-то из будущих коллег. А нынче почему-то сразу Ольгу вспомнил. Шаг его отчего-то замедлился. Сам того не замечая, юноша свернул сперва в сторону Сенатской площади, потом прошелся по аккуратно уложенной мостовой в сторону Зимнего дворца. И так потратил более двух часов времени, не решаясь пересечь дворцовую площадь, и каждый раз незаметно для себя возвращался на Невский проспект. Все это время он ругал себя нещадно. За малодушие и лень, за то, что людей занятых от дела оторвал. Родному брату слово Чести дал, а после решил втайне от него все бросить. Сам не заметил, как потихоньку движется туда, где вчера пил обжигающий и до жути противный густой коричневый напиток. Заметил, только когда возле книжного магазина оказался. Разумеется, только сейчас он подумал, что его, должно быть, ждут в казарме у Светлых, как и было уговорено. А дома-то, небось, и нет никого, кроме прислуги. Покрутившись ещё немного возле парадного входа, он забрел в книжную лавку. Чтобы унять дрожь в коленях, принялся высматривать новинки в отдельно стоящем «французском» шкафу. Нужно было набраться смелости, и хотя бы извиниться перед Великой, глядя ей в глаза. Да и перед её гостем, которого оторвали от работы в Москве ради помощи молодому балбесу, тоже. Оставалось только найти в доме недостающий этаж. Нужно было решиться и зайти наконец в злополучный особняк Вяземской. – Вас что-то заинтересовало, юноша? – тихо спросил седенький старичок благообразного вида. – Даже не знаю, – вздохнул Саша, прячась от нежеланного разговора за угол шкафа. – Берете на подарок или для себя? – не унимался настырный продавец. – В подарок, – буркнул бывший лицеист, – даме. – Стихи не желаете-с? – встрепенулся мужчина, – амурные. Весьма впечатляющая подборка. Там, на второй полке. – Моя дама не любит амурных стихов, – огрызнулся Пушкин, начиная уже злиться. – Видимо, это какая-то особенная дама, – усмехнулся старичок, – у меня есть она такая покупательница. Все батальное читает, да старинное. Здесь, на верхнем этаже живет. Может быть и ваша дама охотно прочтет что-то историческое? – На верхнем ЧЕТВЕРТОМ? – уточнил юноша, высовываясь из-за шкафа. – Бог с вами, – усмехнулся старик, – этот дом трехэтажный. – Значит, на третьем? – Нет, – продавец мотнул головой, – на верхнем. Ну, на «верхнем», так на верхнем. Саша вышел из магазина, сжимая в руках новенький, пахнущий типографией, томик Байрона. Вот у кого жизнь удалась. Джордж Байрон не скулит от безысходности на службе в архиве. Вместо этого он публикуется в разных странах, переведен на многие языки. Живет, как хочет. Путешествует, на дуэлях дерется. Женщины его обожают. А какой слог! Какая сила в каждой строфе! Правда, россияне его все больше в подлиннике читают. Но для несведущих в языках Жуковский постарался, перевел. Юноша ещё немного повздыхал о своей горькой участи, и со вздохом отворил тяжелые парадные двери особняка. Холл первого этажа оказался таким же небольшим и уютным, каким и представлялся снаружи. Чистенький, с белеными колоннами и каменным полом, светлыми стенами и двумя узенькими окнами, он поблескивал начищенной бронзой светильников. Небольшая арка, снабженная с обеих сторон колоннами, открывала неширокую лестницу наверх. Швейцара не было. Первые два этажа, такие же выскобленные, лишенные ковров, Пушкин пролетел, не заметив. На третьем он остановился и перевел дух. Что, если сейчас он выходит на последний этаж? Больше в доме ничего нет, дальше чердак и крыша. Сердце билось, как перед свиданием. Совершенно забыв, что ещё утром он собирался отменить этот визит, никого не предупредив, Саша осторожно перевесился через перила и изогнулся, пытаясь разглядеть, что там дальше. К его величайшей радости над ним оказалась другая лестница. Третий этаж действительно не был в доме последним. Оставалось выяснить, есть ли на «верхнем» этаже нужная квартира. Таковых оказалось аж три. Две по обе стороны от лестницы, а третья дверь белела в конце небольшого коридорчика. Юноша остановился в нерешительности. Никаких табличек у дверей не было. Все они выглядели одинаковыми. Ни ковров, ни цветов или иных признаков обитаемости на этаже не наблюдалось. По сказочной логике Ольгу следовало искать в дальней двери. Но когда Пушкин потянулся к шнурку дверного звонка, заметил, что он новый. Ни одной пылинки вокруг, ни потертостей на самом шнуре, ни царапин на его ручке. Петли двери тоже были новыми. Несмазанными. Такою же была ещё одна дверь, та, что справа. А вот левая носила следы хоть какого-то разрушения. Из петель сочилось темное масло, шнурок звонка был потрепан там, где он входил в кольцо. Ручка была вытерта до блеска в тех местах, где её касались пальцы. Да и следы от ключа вокруг замочной скважины были, хоть и немного. Кроме того из квартиры доносился еле уловимый аромат жилого помещения. Какой-то стряпни и горящего камина. Не сомневаясь более, Саша дернул за шнурок. За дверью раздалось знакомое треньканье. Такими колокольчиками был снабжен каждый второй дом в Санкт-Петербурге. Долгое время никто не открывал. Но потом в замочной скважине аккуратно и коротко щелкнуло, дверная ручка описала полукруг, дверь отворилась, выпуская в коридор целую смесь ароматов, свойственных восточным бакалейным лавкам. На пороге появился человек такого маленького роста, что Пушкин сперва принял его за подростка. Но после разглядел в полутьме коридора его желто-смуглую кожу, раскосые глаза и приподнятый кончик широкого носа. Мужчина был молод, и чем-то сильно напуган. В его темных глазах читалось такое отчаяние, что молодой чиновник в первую минуту забыл, зачем пришел. Просто стоял и слушал, как у этого маленького человека бьется сердце. Никогда раньше он не видел в людях такого страха. – Что там, Мишенька?! – раздалось откуда-то из недр квартиры. На порог, потеснивши молодых людей, высунулась полная круглолицая горничная с толстой русой косой, свисающей через плечо. На её аккуратный синий сарафан был наброшен обычный деревенский передник. Рукава расшитой белыми узорами рубахи были закатаны. Кисти рук были припухшими и красным. Она только что мыла пол или посуду. Женщина смерила визитера встревоженным взглядом. Осмотрела коридор за дверью, глянула за спину. Не посыльный ли. – Я к Борису Игнатьевичу, – спохватился Саша. Теперь обратной дороги не было.