Время поэтов

Настроение главы: https://www.youtube.com/watch?v=P2U7IxNVCjQ – Тиф! – донеслось откуда-то из-за туч, – никаких сомнений! Громовой голос долгим эхом раскатился по пустыне, больно отдаваясь в голове. Пушкин тут же разочаровался и даже обиделся. Не на говорящего, а так, вообще. Думал он, что если Бог уж и начнет с людьми говорить, что что-то важное скажет. А тут «тиф»! Глас Божий нагнал юношу посреди пустыни. Было жарко. Но ведь в пустыне всегда жарко. Так все говорят и в книгах пишут. Признаться, Саша себе пустыню несколько иначе представлял. Думал он, что там песок везде. Встретится одна чахлая пальма, да и та на честном слове держится. Пробежит по бесконечному песку тоненькая ящерка, может змейка проскользнет мимо. Нынче ж перед глазами его был обыкновенный перекресток, каких на каждой отечественной дороге хоть пруд пруди. Во все стороны, на сколько глаз хватало, уходили бесконечные ничем не засеянные поля, поросшие низенькой чахлой травкой. У перекрестка стоял покосившийся крест. Тоже обыкновенный. Со сбитыми наподобие крыши досточками сверху, потемневший от постоянных дождей. Но где те дожди, когда о них так мечтаешь?! Ни одной капли из свинцовой тучи не пролилось. Ни одной лужицы на дорогах не было. В детстве он дивится тому, что братец Иванушка, ничего не страшась, испил из следа козьего копытца. А сейчас и сам бы не отказался. Он бы сейчас из любого копыта выпил. Да хоть из грязной лужи, никакой формы вовсе не имеющей. Язык во рту не ворочался, а лежал точильным камнем. Жар стоял сухой, палящий. Вовсе не тот, какой бывает перед грозою. Пушкин завертелся на месте в поисках источника воды. Ну должен же тут быть хоть какой-то ручеек! Трава не жухлая. Тучи опять же. Воды! Пол царства за глоток воды! Когда он сызнова обернулся, под крестом уже появился какой-то прохожий. Был он стар и немощен. Одетый в рубище, попрошайка сидел, приклонивши голову на сложенные на коленях руки. В своем одиночестве Саша так ему обрадовался, что словами не передать. Чтобы завязать разговор, он принялся шарить по карманам в поисках мелкой монеты. Надо же хоть что-нибудь дать этому одинокому изголодавшемуся человеку. Да хоть дорогу у него спросить. Никаких других указателей на перекрестке не было. Никто не потрудился поставить здесь верстовой столб. Даже махонький камушек с надписью. Обшарив все, что было возможно и ничего не найдя, Пушкин все же приблизился к нищему. Тот с трудом поднял голову и стало видно, что в руках он сжимает большую золотую табакерку. Ничего менее подходящего путнику Пушкин себе и представить не мог. Но взглянув нищему в лицо, отпрянул от удивления. Перед ним сидел государь. Было трудно узнать его, а не узнать невозможно. Они виделись много раз. Царь с супругой регулярно навещали лицеистов. Но мальчик его тогда почему-то боялся. Ему всегда чудилось, что в чертах самодержца, который при жизни получил прозвище «Благословенный», сквозит какая-то звериная ярость и даже ненависть. Причин этому не было никаких и юноша приписывал эти черты правителю исключительно в своих фантазиях, никому о том не рассказывая. Правда, сейчас лицо мужчины тоже добрым не казалось. Александр Павлович глядел на юношу суровым взором отшельника. –Ты кто? – голос у царя-нищего оказался удивительно твердым, а тон требовательным. – Пушкин Александр, – шершавый язык мешал говорить, – чиновник. – Врёшь! – отрезал собеседник, – ты вор! Юноша отступил на шаг. Потупился и , кажется, покраснел. – Я тебя как сына полюбил, – продолжал самодержец, неожиданно легко поднявшись с земли, – пригрел, накормил, одел. Лиру тебе в руки вложил, а ты стихов не пишешь! Имя моё в ничто превратил!! Ты душу мою обокрал!!! – Пишу, – принялся было оправдываться Пушкин. Но тут в пустыне какое-то движение началось. Крест, до этого совсем рядом стоящий, вдруг одним рывком вдали оказался. И Александр Павлович уже не шел от него к молодому поэту, а над землей стремительно летел. Чтобы после, без объяснений, наброситься на Сашу. Повалить его наземь. Сил сопротивляться не было. Лёжа на спине и слабо отбиваясь, юноша видел, что вместо креста в отдалении растет одинокая осина, с которой вместо веревки свисает и колышется на ветру легкий белый шелковый шарф. Так вот, чем так изводится царский первенец! Смерти отца себе простить не может. Трона, насильственно занятого. Хоть и не сам душил батюшку, не сам его табакеркой в висок ударил, а все же знал! И от мысли этой юноше сделалось вдруг страшно. Мгновенное осознание скорой смерти настигло его. Александр Павлович тем временем преобразился. На пальцах у него вместо привычных человеческих ногтей стремительно вырастали длинные птичьи когти. В один миг он ухватил юношу за подбородок, насильно разомкнул уста и с силой вырвал у него язык. Саша чувствовал боль и захлебывался кровью, с ужасом слушая, как царь приговаривает: «Всё не то! Всё менять надо!» Но долго смотреть в лицо своего мучителя не пришлось. Когти мелькнули перед глазами и свет погас. Осталось только горячее жжение в пустых глазницах да саднящая пустота где-то внутри, будто бы в груди тоже что-то оторвалось и вылетело вон. А после Пушкин полетел. Вверх, все выше и выше. Он парил по воздуху, и мучительно желал вернуться на землю, обрести опору по ногами. И когда глас небесный вновь зазвучал у него в голове, он подумал, что умирает. А перед смертью человеку многое прощается. – Что ты хочешь? – спрашивал Бог, – говори, все исполнится! – Воды! – хотел сказать Саша, но языка уже не имел. И от бессилия своего просто разрыдался, как маленький. Но Бог его все же услыхал. Потому, что уже через минуту все тело юноши обернулось водою, как саваном. Что-то жгло его кожу, попадали в ладони какие-то осколки, все тело онемело от холода. Дрожь сковала мышцы. В ледяной воде, окружавшей его, плавали, натыкаясь друг на друга, куски колотого льда. А он плакал и не мог позвать никого на помощь в этой морозной темноте. Но вдруг чья-то нежная прохладная рука опустилась на его пылающий лоб. – Умоляю, ответьте, – прожурчал совсем рядом непривычно нежный голос матери, – он жить будет? – Будет. – заверил Бог голосом господина Константина из Дневного Дозора. – Это кто ж у нас такое варит? – осведомился Бог голосом господина Лефорта. – Вяземская, – сам себе ответил Всевышний голосом Константина, – у ней истинный талант. «Интересно», - подумалось ему тогда, – «а есть ли кто-то, кому сейчас так же скверно?» *** – Ты чего в окно уставилась? – голос сестры Кати, желчный, язвительный, глухо звучал из-за тонкой деревянной ширмы, раскрашенной с лицевой стороны, как дом. И хотя ни один ребенок в семье не говорил толком по-русски, это строение своим видом повторяло привычный глазу старинный боярский терем. Родители после войны взяли курс на обрусение хозяйства и начали с детской. – А у неё там поклонник! – прыснул Ваня, старший брат. Они с Катей были очень дружны и в спорах он всегда принимал её сторону. Наташа вздохнула и отвернулась. За окном темно серело ситцевое подмосковное небо. В сером предвечернем снегу тонули тонкие березки. Два ряда деревьев аллеи выстроились караулом вдоль дороги, убегающей из «Полотняного Завода», как все называли этот огромный неуютный дом. Решительно никаких поклонников под окном не наблюдалось. Зато там, в тишине парка, не было этого тяжелого домашнего воздуха. Злых детей, строгой матери, и отца с его безумным взглядом. Девочка его другим не помнила, она тогда маленькая была. Но и в свои пять лет она уже хорошо понимала, что от отца лучше держаться подальше. Катя говорила, что рара почти сразу после войны упал с лошади и вскорости совсем дурной сделался. А мама, когда думала, что дети её не слышат, сокрушенно жаловалась своей наперснице и няне своих многочисленных детей, мадмуазель Шарли: «Замужество» надобно раздельно писать!» Смеркалось. Горничная уже зажгла в детской свечи. По дому носился запах вареной картошки. С тех пор, как дед отстранил рара от всех дел, семья жила просто. Особняк был большой, но особого богатства никто из детей не чувствовал. Иногда, очень редко, их вывозили поглядеть на Москву. Погулять по улицам, посмотреть на магазины. Иногда покупались игрушки. У Кати ещё были французские куклы, но после войны отец своими руками их почти все повыбрасывал. И Наташе уже не довелось водить куклу Констанц на прогулку в Болонский лес. Вместо этого она водила к этой чудом спасшейся однорукой фарфоровой красавице на свидание молодого русского гусара Пьетро-Поля. Отец сердился. Мать кричала на него, на дочь. И даже на дедулю. Один дед не ругался. Но всякий раз просил разъяснить ему, кто эти Петр и Павел. Сам шутил и сам же смеялся. Дедуля был в семье самым веселым человеком. Так маленькая Наташа для себя и решила. Уж если и выйдет когда-то замуж, то муж непременно должен быть веселый. Катя, красивая, большеглазая, выкарабкалась из крошечной двери «терема» и подошла к сестре. Поглядела в окно. – И он ушел в ночную даль, – пропела Катя издевательски копирую модный до войны французский романс, – не говоря, когда вернется! Ты, Ташка, так всю жизнь у окна просидишь. Развеселись немедля. Не то я маменьке скажу, она тебя замуж не отдаст. Наташа поджала губы, глаза неприятно пощипывало от подступающих слез. Сестрица всякий день находила сотни поводов уколоть её чем-то. Разозлить, отобрать Пьетро-Поля. Случалось, что они изводили младшую сестрицу вдвоем с братом Ваней. Но никогда ни одному из них не пришло бы в голову говорить с матерью по доброй воле. Так что эти угрозы сестры были пустыми. Но вот замужа действительно можно было не дождаться, когда у тебя ничем не примечательная внешность. Так и мама говорит, и рара. Сочувственно вздыхает дед. Только его жена, которую мама зовет «Любовница» или «Бабетка», улыбается ободряюще. Она добрая и веселая. У неё одной в доме яркие наряды и всегда хорошее настроение. Порою девочка видела, как сестра Катя повторяет за Бабеткой какие-то движение и выражения лица. Женщина нравилась всем детям, но никому из родителей. – Оставь сестру! – строго потребовал Дмитрий, самый старший из детей, которому скоро будет десять лет, – утешься, Таша. Я в полк поступлю, сразу тебе мужа найду. Самого красивого! – А давайте в свадьбу играть! – тут же встрепенулась Катя. Подлетела к сундуку с игрушками и принялась неистово вышвыривать оттуда тряпичных, соломенных и бумажных «гостей». – Царя пригласим. И царицу. Патриарха непременно. И губернатора. Дедулю с Бабеткой тоже. – Мама и рара не смогли присутствовать, – ободряюще сообщил Дима, принимая из рук сестры очередного припозднившегося гостя Петрушку, – захворали. Мы им пирога пришлем. – А в свадебное путешествие ты в Санкт-Петербург поедешь! – Саша подтащил на середину комнаты два стула и уже сооружал из них парусный корабль, – а оттуда в Рим. – Нашла! – радостно сообщила Катя, пряча что-то за спиною, – вот жених для Ташки подходящий. Веселый и красивый. На!!!!!!! И она сунула сестре в лицо большую мохнатую черную обезьяну, одетую в алые арабские шаровары и крошечную феску. В руках «жених» сжимал почему-то крошечную гармошку. Наташа от неожиданности отпрянула. Испугалась, разревелась. Дима укоризненно поцокал языком и повел расстроенную сестрицу на кухню, выпрашивать у прислуги пирожное или стакан варенья, разведенного водой. Дорога была долгая. В странствии этом попадались детям горничные и лакеи, коридорный мальчик и домашние собачки. И девочке казалось, что все её сейчас ненавидят за то, что она плачет. Все ждут, когда она снова воротится в полутемную детскую и притвориться, что её не существует. Она шла молча и про себя молилась. «Боженька, если ты есть, пожалуйста, забери меня отсюда замуж! Пусть Обезьяна. Только бы не здесь!»