Время поэтов

Проснувшись, он не сразу понял, отчего так светло за окном. Словно бы некий художник стер свой набросок, оставив на листе вместо изображения города серые разводы. Засыпал в дождливом свинцовом ноябре, а сейчас увидал через полуразомкнутые вежды нечто белесое. За стеклом кружились хлопья ни то снега, ни то пепла. Сил не было даже голову повернуть. Одеяло давило на грудь как пудовая плита. Неприятно ныли мышцы, болью отзывался каждый сустав, голова гудела, как после обильной попойки. Сухие губы отказывались размыкаться, а держать глаза открытыми было неприятно и тоже отчего-то тяжело. Саша с заметным усилием повернул голову, ощущая непривычную близость вышитой льняной наволочки и чуть пошевелил пальцами. На это ушли последние силы. У постели в простом деревянном кресле сидела женщина. В руках она вертела небольшие пяльца и какую-то белую тряпицу. Вышивала быстро, сноровисто, перебрасывая излишнюю ткань то на колени, то через локоть. Из-под кружевного домашнего чепца выбивались вьющиеся каштановые пряди. Игла в руках у мастерицы чуть поблескивала, и юноше она спросонья казалась изящным стальным насекомым, которому не дает улететь тонкая шелковая нить. Серое домашнее платье старой, послевоенной моды, сидело на женщине ладно. Хотя и было изрядно поношено. Сквозь полусомкнутые веки Пушкин пытался разглядеть её черты. Неужто квартирная хозяйка опекает его лично? Но тут женщина повернула к нему своё усталое смуглое лицо и просияла. – Сашенька! Родной мой! Тут же ожил и зашевелился дом. Зашумели в соседней комнате люди, кто-то двигал мебель, зашелестела упавшая газета. В спальню, чуть подталкивая друг друга, ввалились мужчина и молодая девушка. – Сашка проснулся! – Здоров ты поспать, сынок! Было непривычно видеть своих родных. Будто чужие, их лица никак не желали запоминаться. Оленька, сияющая чистотой юности, без церемоний навалилась на брата, обняла за шею. Его обдало запахом лавандового мыла. Её платье было модным, хоть и не новым. Перед глазами у юноши замельтешили ровные стежки, шерстяная пестринка ткани, какая-то немудреная вышивка на воротничке. Даже прической сестрица отличалась от маменьки. Гладкие, по последней моде скромно собранные вокруг головы волосы прикрывали уши. Но даже так было видно, что девушка не носит серьги. Изящные домашние башмачки мелькнули в поле зрения и скрылись под истрепанны подолом. Отец обниматься на стал. Но смотрел весело. Маменька, непривычно спокойная, перемолвилась с ним парой слов и вышла. Надо было послать за доктором. А Саша все разглядывал батюшку. Как будто только что заметил, как он постарел, как осунулся. Оплыли черты его лица, поседели да поредели волосы. Реденькие брови так неудачно склонились у висков, что и глаза смотрелись разъезжающимися в разные стороны, будто готовые покатиться по щекам. Нос подернулся сеткой багровых сосудов. Да и весь он, старик, был как будто выужен из довоенного прошлого в своей старомодной одежде. Подумалось, что прав Виленский. Какая разница, приняли мужчину в масоны или нет, коли он превратиться в развалину, едва дожив до пятидесяти. Отец истолковал его взгляд по-своему. – Отстань от брата, егоза! – задорно потребовал он, глядя на дочь, – поди, чаю прикажи, что ли. Оставшись один на один с отцом, Пушкин-младший осознал, наконец, что он дома. Не на съемной квартире с девичьим ночным горшком под кроватью. А в далекой от центра, деревянной, размеренной и неспешной Коломне. В бедно обставленной комнатенке с видом на заросший куцыми деревцами сад и соседний дом. Его выцветшая, обильно политая столичным дождями стена, была серой и неприглядной, обозначая конец нынешней Сашиной вселенной. Все правильно. Здесь ему и жить теперь до самой смерти родных. За время долгой болезни его, нерадивого чиновника, конечно же поперли из Министерства. Амулета он не переменял. Его отсутствие уже давно замечено. Да и в Дозоре никто не станет держать дурака, который сам по доброй воле неизвестное зелье выпил. Никто не будет с ним, бесполезным, возиться. Он даже первого своего труда не завершил, книгу не дописал. Прав был призрачный демон, царь Александр. Менять все надо. Он с трудом высвободил руку из-под одеяла, поразившись её худобе и нездоровой белизне, прижал сухую ладонь ко лбу, ощупал макушку. Почувствовал под пальцами мягкий курчавый пушок. Волосы его во время болезни были коротко острижены. – Какой нынче день? – с трудом ворочая сухим языком, прошуршал юноша. – Субботний, – приветливо улыбнувшись, отец с трудом втиснулся в освободившееся кресло, – девятое января, Святого Стефана с утра в церкви поминают. – Служба моя… – Да! – посерьезнел батюшка, – справлялись о тебе неоднократно. Столоначальник твой, да и сам Иоанн Антонович изволил записочку передать. Гнилой горячкой-то нынче половина города хворает. Тревожатся о тебе, лекаря вот прислали. Изрядного ума господин, надо сказать. И платить ему не нужно. Все услуги на государев счет. Видно, справно ты служил и честно. – Меня в масоны не приняли, – юноша шмыгнул носом и виновато отвел взгляд. – А меня приняли, – нервно рассмеялся Сергей Львович, – и что? Оба мы находимся нынче в этой захудалой наемной квартирке. Доктор прибыл через час. Все это время больного опекали, как умели. Маменька собственными руками подоткнула ему несколько подушек, папенька помог сесть, сестрица помогла умыть лицо и почистить зубы. Есть не хотелось совершенно. Хотелось открыть окно, чтобы выпустить из комнаты неприятный застоявшийся воздух, какой бывает в доме, когда кто-то серьезно болен. Врач, иной не ниже третьего ранга, осмотрел Сашу, пощупал пульс и под бдительным присмотром всего семейства долго разглядывал остатки багровой сыпи на груди у пациента. После же, попросив всех покинуть комнату, быстро сунул юноше в руку бутылочку с чем-то густо пахнущим кислым и плесенью. – Пей, не страшись, – потребовал он, – Вяземская варила! От этой новости Пушкин сразу успокоился. Значит, не махнули на него рукой в Дозоре. А когда мужчина подмигнув, оставил на столе расписку на получение жалования от «присутствия» и вовсе повеселел. Расспросил, как мог, об оставленной им беременной любовнице. Доктор пожал плечами и обещал справиться. На прощание Иной посоветовал как можно больше проводить время в кругу семьи. Стараниями господина Лефорта Сашу вновь приняли под отеческим кровом именно для того, чтобы родственники его Силой подкармливали. Токмо для этого нужно ближних почаще изводить. А тиф что, он и сам пройдет. «Захудалой» батюшка изволил именовать роскошную по столичным меркам квартиру о десяти комнатах. Конечно, оно так могло показаться, после привольного житья в собственном Московском доме. Но где сейчас тот дом, где та Москва? Может сгорел к чертям деревянный особняк, а с ним вместе сад и прислуга, домашние собаки и жирный, ко всему равнодушный кот Падишах, принадлежащий кухарке, но считавший себя в доме полным хозяином. Как только Саше разрешили вставать, он прошелся по всему дому и в каждую комнату заглянул. Квартира эта собрала в себе отражения всех своих обитателей и преподносила каждое по первому требованию и даже без оного. Комната для приема гостей была обставлена дорогой старинной мебелью. Купленной, впрочем, у старьевщика. Оттуда же прибыла и обстановка комнаты молодого чиновника. Кровать с соломенным матрасом, лежащим на толстых веревках, стол и кресло, принадлежали к разным модным направлениям прошлого. Вместе же образовывали совершенно несуразный ансамбль. Юношу это, впрочем, не волновало совершенно. Комнатка сестрицы буквально вопила «БЕСПРИДАННИЦА!!!» Мебель здесь тоже была старенькая, но изящная. Каждый обтрепавшийся уголок, где потрудились мыши, чьи-то кошки, дети или неловкие прежние обладатели, был покрыт какой-то вышитой, вязанной или вырезанной из бумаги салфеточкой. Кресло было перетянуто и тоже расшито. У Оленьки было полно свободного времени. По балам она не ездила за ненадобностью и из экономии. Читать брала у подруг, платья покупала подержанные. Шила, правда, скверно. Зато штопала мастерски. Она же, как могла, следила за порядком в доме. Горничные огрызались на неё, но слушались. На её тонких плечиках худо-бедно держалась добрая репутация квартиры. Мать с отцом часто спорили из-за денег и даже ссорились. Надежда Осиповна была хозяйкой безалаберной. Пока с ними жила бабушка, это не было так заметно. Но стоило семье покинуть Первопрестольную, вся неспособность маменьки к домашним делам тут же проявилась во всей красе. В доме могло не быть хлеба, от того, что кухарке не выдали денег на покупку муки. Но в холоднике в тот же вечер появлялись пирожные из итальянской кондитерской. На всю семью покупался единственный маленький кролик не первой свежести и тут же устраивался званый обед. Оленька без особой надежды ожидала жениха, не имея приданого, но при этом каждый месяц семья трижды посещала театр. Сама хозяйка вышивала и читала при свете одной только сальной свечки, но каждый день находила средства на извозчика, чтобы навестить Лёвышку в Царском селе. Мебелью дом тоже был обставлен неравномерно. Была одна комната, никому, впрочем, не принадлежавшая, в которой стоял одинокий плетеный из лозы стул. Горничные обходили «коморку» стороной, в ней по ночам шуршали мыши. Но превратить её в дополнительную гостиную, спальню или библиотеку никто не спешил. В этом уже была немалая заслуга батюшки. Сергей Львович был болезненно бережлив. Покупая у старьевщика платье, которое нуждалось в перешиве, его дочь торговалась до последнего, чтобы выкроить денег портнихе за работу. Жена, та и вовсе обитала в столице в тех же платьях, в которых носила под сердцем последних своих детей. Сам гордый хозяин щеголял сюртуками двадцатилетней давности, того же возраста чулками. А его башмаки были ему ровесниками. Едва Саша окреп настолько, чтобы съездить за своим жалованием в Министерство, отец тут же выставил ему счет за проживание. Но юноша не был расстроен. Удивлен, впрочем, тоже. Отец всегда был прижимист. Раздражало другое. Отучившись на государев счет в лицее, где его соседкой была сама царица, Пушкин-младший воротился в семью, где на стол выходило денег меньше, чем в Царском селе. Битки, которые он почитал за второсортную замену мяса, здесь подавались по воскресеньям. Саша впервые попробовал шницель из вымени, воняющий молоком и жесткий, как подошва сапога. Кухарка в доме была отвратительная. Ленивая глупая, к тому же пьющая, баба. Но уволить её все никак не решались. Поэтому продолжали давиться сухим безвкусным хлебом, склизкими овощами, заветренным мясом, а порою и прогорклым маслом. Женщина делила с двумя горничными комнату у самой «черной» лестницы. Спали все трое на сундуках, как было принято в деревне. И, хотя все три бабы прибыли в столицу из разных мест, а одна, так и вовсе была рождена в двух домах отсюда, привычки имели одни и те же. Видя все это, юноша никак не мог понять, зачем их с братом отдали учиться в такое заведение, где они могут наблюдать жизнь богачей. Почему выбор пал на них? Мало что ли было в столице других бедных дворянских семей? И отчего его дядюшка, Василий Львович, не присоветовал своему приятелю, Сперанскому, другого мальчика? Жил бы Сашка Пушкин сейчас дома, в Москве и горя не ведал. Ел бы простую еду, слушал рассказы нянюшки, ссорился с маменькой. А может и вовсе переехал бы, да не возвращался. В Первопрестольной цены на съемные комнаты куда ниже столичных. Одного Лёвушку уж как-нибудь пристроили бы и в древней столице. Да и Оленьке на приданое бы наскребли. Но все эти мысли вмиг оставили Сашу, когда он, собравши последние силы, поднялся по лестнице к знакомой квартире на Конюшенной улице. Дверь ему отперла заспанная, взъерошенная, сказочно прекрасная Анжелика. – Смешной какой, – прыснула она, демонстративно погладив ещё не округлившийся живот, – стриженный. Ну, заходи коли пришел.