The Mortiest Morty

Последний раз Морти было так холодно, когда Рик случайно заморозил всю Землю при помощи лазеров, которые должны были изменять структуру облаков, увеличивая их отражательную способность в борьбе с борьбой с глобальным потеплением кучи немцев и швейцарцев, нихрена не смыслящих в науке. Сейчас Морти натягивает рукава кожаной куртки как можно сильнее на кисти и горбится. Вдыхает только что выдохнутый пар, мокрым пятном оседающий в носоглотке. Поднимает голову, ёжится и ещё раз вдыхает. Утренняя электричка должна вот-вот подойти. Вот-вот, потому что Морти, как любил говорить Рик, тупой кусок говна, не посмотрел на часы, и возможно даже пропустил её уже. Морти с надеждой смотрит в сужающиеся в сероватой дымке рельсы, ещё освещаемые фонарями. Всё в мыслях о доме напоминает о Рике. Морти неспокойно спит последние три дня. С того самого дня, как согласился приехать на зимние каникулы или хотя бы на их часть. Не смог отказать подвыпившему тонкому голосу матери. До Фарго ехать четыре с половиной часа. Морти накидывает на плечо спортивную сумку, и когда ремень начинает давить на слабое плечо силится вспомнить, не забыл ли чего важного. По-настоящему важного. Зарядка от телефона не считается. Во-первых, потому, что они продаются на любом вокзале, а во-вторых, Рик мог смастерить ему такую зарядку, которая работала бы автономно миллиард часов подряд. В-третьих, он, сука, её не забыл. Впервые в жизни он сделал всё, как надо. Рик. Морти ещё раз сиротливо озирнулся. Возвращаться не за чем. Как на зло, он взял всё. Даже невкусные сендвичи с рыбой из «Domino's Pizza» на перекус у одного из станционных деревьев в огромных кадках, привезённых неизвестно кем и неизвестно зачем в каждый провинциальный вокзал. Электричка должна подойти то ли в полшестого, то ли без двадцати. Билет где-то в кармане то ли куртки, то ли джинсов. Руки красные, даже немного опухшие, отросшие ногти побелели. Такими руками Морти точно не полезет смотреть время отправления к ёбаной матери этой ёбаной электрички. Зимняя темень создаёт ощущение, что ещё глубокая ночь, и ты сам, по своей воле, как в какой-то обсосанной романтической комедии, едешь за девчонкой своей мечты в Принстон, не меньше. Только вот на деле — ты Морти Смит, и этим всё сказано. Нет, не то чтобы все Морти Смиты во всей вселенной были дурачками, ботанами, неуклюжими заиками и неудачниками. В Цитадели Риков Морти видел самых разных Морти. Там Морти могли быть смелыми полицейскими, убийцами с ножами, химиками, создающими ту самую субстанцию, позволившую однажды тому самому Рику С-137 создать портальную межгалактическую пушку, чёрт бы его взял. Морти там мог быть даже президентом. Только вот он, Морти С-137, мог быть разве что плевком под чужой подошвой. Грязью в чьём-то ухе. Наживкой для некрупной рыбы. Тестером на витрине. К перрону подходит что-то светлое и слепящее огнями с надписью «Фарго», а может, Морти уже чудится от холода, но он всё равно заскакивает в один прыжок, ещё до того, как электричка полностью успеет остановиться. Неживой голос объявляет, что стоянка продлится ровно пять минут, а потом электропоезд тронется в сторону Миннесоты с первой станцией в Джеймстауне. На электричке Морти едет только до Фарго. В Фарго он пересядет на самолёт до Мадисона, и только в Гранд-Рапидсе встретится наконец с родным Мичиганом. На экране его умных часов 05:36. Морти заглядывает в вагон, вытянув шею, как гусь. Вагон пуст. Приятное чувство лёгкости, то самое, когда заходишь в лёгких кедах с минусового мороза на тёплый пол электрички, Морти чувствует его. Морти находит кресло у большого окна, от начала и до конца вагона, сгружает сумку под него и садится. Длинные ноги вытягиваются аж под кресло напротив. Морти не думает, что электричка в шесть утра будет забита людьми. Белые капли наушников как влитые садятся в уши, и переливы гитар, словно нарочно заставляют время течь быстрее. Вот уже полседьмого. А вот и восемь утра. Морти складывает наушники в принадлежащую им коробку-аккумулятор, и выходит из вагона. В Джеймстауне сыплет мелкий град, настолько мелкий, что больше похож на манную крупу. Он забивается за шиворот, и Морти приходится поднять воротник куртки и застегнуться. Он неловко трясёт всем телом, будто собирается смахнуть с себя всю белёсую сыпь, но она только попадает в уши, так что эту затею проще бросить, как и все начинания в жизни Морти. Он идёт в ближайший магазин за апельсиновым соком в неорганической пластиковой бутылке. Какая-то отдалённо азиатская девчушка в парке с искусственным мехом кричит ему в спину, что он потворствует машине глобального потепления. Про глобальное потепление Морти наслушался уже в пятнадцать лет. И даже если бы ему было хоть немного интересно, он бы послушал кого поумнее. Замёрзшие руки непривычно долго открывают простую зелёную крышку. Сендвичи давно подстыли во внешнем кармане сумки. Морти сидит на своём месте и ест, смотря в окно. Этот город — пустой. Безликий. Толпы людей в сером кутаются в шляпы и зонты. Морти их не знает. На очередном из его с Риком приключений он мог запросто прострелить одному из них ухо или взять в заложники его жену, вон того, например, огромного бугая в коричневом пальто. Атласную ленту на шляпе которого припорошило. Пару лет назад Морти мог запросто стоять с чем-то вроде кольта, только из стали измерения С-35, у которых всё стабильно лучше, чем у всех и вообще, Рик, вали туда, найди там другого Морти или закажи по купону, а меня оставь в покое ради бога которого мать твою твою перемать нет, найди там что хочешь найди там моё оставшееся уважение к тебе, найди там то, чего не существует, давай, Рик Санчез, ты можешь всё. Так вот, пару лет назад Морти мог запросто стоять и держать ствол у щеки его жены с уродливыми рыжеватыми кудрями, потому что этот жирный обсосок мешал им с Риком пробраться в секретные отсеки ЦРУ. Это могла быть его хорошенькая жена, которая ни в чём не была виновата, и Морти думал, что они просто попугают, потому что все, все выложили бы любую тайну за жизнь близкого. Так думал Морти. Кончай с ней, сказал Рик. Ствол поледенел в руке. Нет, Морти Смит и до этого мочил направо и налево инопланетных стражей порядка, надирал задницу желеобразным насильникам в туалетах и одной левой укладывал постапокалиптических уёбков, возомнивших себя непойми кем. Но в этот раз как будто всё было по-другому. Всё. Было. По-другому. Она кричала. Как могла, с завязанным ртом. Повязка стала малиновой от густой помады, по щекам текли телесного цвета слёзы, смешанные с тональным кремом. На правой щеке у неё была тёмная, почти чёрная родинка. Морти остерегался её трогать. Он держал её выше грудной клетки, и слышал, даже скорее чувствовал, гудение внутри, то самое, что сопровождает крик. Кончай с ней. Один выстрел. Он выстрелил. Морти Смит убил человека. Этим человеком могла быть жена того бугая. Или того старика в подранной серой кожанке, без ноги, с костылём. Это могла быть дочь той сухой старухи в таком же припорошенном плаще, которая передвигалась маленькими пёсьими шажками. Но этот город безликий, Морти здесь никого не знает, а значит догадки слепы. Он закрывает глаза. Пальцы бесцельно сжимают кусок мягкой жирной рыбы. Она пыльно-розовая, не очень свежая, хлеб под ней крошится. Морти ждёт, когда же они уже наконец тронутся, чтобы вместо силуэтов видеть голые белые поля, черные стволы деревьев, мосты и далёкие дома, в которых абстрактно никто не живёт. Иногда, просыпаясь от того, что кричит во сне, понимая, что это сон, но на деле не издавая ни звука, Морти испытывает огромную чёрную зависть к Рику. Потому что Рику похуй. Рику Санчезу похуй на всё и всех. Убить своё тело в другом измерении и жить вместо него — пожалуйста. Испортить внуку встречу с героями его жизни, заблевав им там всё и вся с перепоя? Конечно. Преспокойно пить в баре, пока четырнадцатилетнего Морти пытаются изнасиловать в туалете? Как два пальца обоссать. Единственный раз, когда Рик сказал, что ему не плевать на Морти, это был даже не Рик, это была его токсичная часть, которую он сам в себе презирает. Ему было не плевать на забитого, заикающегося, ноющего, хнычущего, только вошедшего в пубертат, истеричного уродца. На Морти, который ради его, Рика, государственного масштаба хуйни, убил человека, Рику было насрать. Просто насрать. Уезжай, мол, куда хочешь. Куда? В Бисмарк? Это в Северной Дакоте? Ну и насрать. Морти пытается уснуть. Иначе зачем ещё он так сильно жмурит глаза, откидывая голову на жёсткую светлую спинку поездного кресла. Иначе зачем ещё он так глубоко вдыхает и в конце концов просто кладёт недоеденный сендвич обратно в пакет. Неорганический, блядь, целлофановый пакет, чтоб вас всех задавило, который будет разлагаться миллионы лет в космосе или на дне Марианской впадины, один хер. Серая дымка заволакивает вагоны. Поезд едва слышно катится в сторону границы с Миннесотой. Если присмотреться к окну, то можно увидеть тонкие, словно прорезанные канцелярским ножом, веточки. Одна отходит от другой, рассекает белое, заледеневшее пространство окна прозрачной стрелой. Но Морти не присматривается. Он снова слушает музыку, пьёт сок, разминает взопревшую под жёлто-чёрной мастеркой и курткой шею. Привстаёт пару раз, чтобы затёкшие мышцы ног хоть немного подвигались. Через час после остановки в Джеймстауне к нему подсаживается низкая полная старая женщина. Наверное, в голове у Морти проносится обыкновенное «бля, бабка», потому что он закатывает глаза и старается поджать ноги как можно сильнее под своё сидение, чтобы никаким образом с ней не контактировать. Ещё чего не хватало. Мало что ли в детстве, когда мать в очередной раз выпивала и, ввиду несостояния для вождения автомобиля, возила его на автобусе, бабок перелапало детские голые ляжки, неприкрытые короткими шортами. Каждая норовила полюбоваться, прошепелявить комплимент. Какой красивый мальчик. Ой, какой стеснительный. У Морти были огромные глаза на огромной башке, Морти видел на немногочисленных семейных фотографиях. Его огромная башка и смеющееся конопатое лицо старшей сестры Саммер. Морти не любил бабок. Не любил дедов из тех же автобусов. От них несло сырой рыбой, залежалыми мешками, что было, наверное, запахом их одежды, и приторной вонью разного рода закусок. Поэтому, когда в его четыре, мать сказала: - Познакомься, Мортимер, это твой дедушка, - Морти ожидал чего угодно: дотошных комплиментов, запаха старья, кашля, толстенных линз на очках, за которыми не видно глаз, вытянутых колен на старых брюках, но никак не: - Он у тебя отсталый что ли? Не грубого голоса, начинающегося, кажется, где-то в лёгких, не блестящей фляги в крепкой руке. Не Рика Санчеза, о, он уже тогда совершенно очевидно не ожидал Рика Санчеза. Морти открывает глаза от того, что кто-то трогает его за коленку. Бабка. Ну конечно. Она седая, растрёпанная, на её плечах пуховый платок, а на ногах дутые сапоги. Она говорит что-то на испанском, её глаза чёрные-чёрные, Морти пытается вдохнуть, но у него вдруг не получается, он пытается объяснить, что не говорит по-испански, что для него её речь — просто набор звуков, пугающий набор звуков, он пытается стряхнуть её костлявую руку прямо со своего острого колена, потому что приступ тошноты, начинающийся с заикания и икоты уже вот-вот, уже вот-вот, а она смотрит, как будто они знакомы, как будто это её дочь он убил одним выстрелом в голову, как будто ей есть за что так на него смотреть, он в бессильном приступе дёргает левой ногой и едва слышно мычит что-то короткое, но паническое, руки взвиваются к груди, её зубы жёлтые, даже скорее цвета охры у корней, он видит всё, Морти видит всё, он смотрит, не моргая, он немного молится, хоть бы она просто была воровка-гипнотезёрша, пусть просто заберёт его деньги, его недоеденный сендвич, пусть просто уберётся и не шипит на него, нога начинает вибрировать, она не замолкает, не затыкается, старуха говорит и говорит, а Морти холодеет с каждой секундой изнутри, всё больше и больше, все страхи из детства, жёлтые поручни в автобусе, мамин винный перегар, оттоптанные ноги, Морти вжимается мокрой насквозь спиной в кресло, слышит отдалённо, где-то на периферии, перед тем, как верно отключиться: - ...bebe grande diablo. И рука исчезает. И воздух вдруг попадает в лёгкие. Морти распахивает глаза до боли, но старухи уже нет, а выглядывать, куда она пошла, у него просто нет сил. Он весь потный, дышит, как лошадь. - Блядь, - выдыхает он, проводя красной ладонью по красному лицу. За окном всё белое-белое. Сердце сходит на привычный глубокий ритм. Хоть бы доехать до Фарго. До Фарго Морти доезжает немного медленнее, нежели ему казалось до этого. Электричка стоит на станциях будто дольше положенного, ему кажется, что в любую секунду к нему может опять кто-то подсесть, любой абстрактный человек, который вдруг станет испанской бабкой и испоганит всё. У Морти, стыдно признаться, трясутся поджилки. Он не понимает, чего она от него хотела. А вдруг это что-то важное. Он доедает сендвич, только лишь бы его доесть и не тащить в аэропорт, давится сухим хлебом, несолёной, развалившейся на пласты, рыбой, запивает холодным соком, суёт пластиковую бутылку в целлофановый пакет и на выходе, разминая плечи, кидает это всё в мусорный бак для органики. Пошли все на хуй. Здесь вам не Германия, чтобы мусор сортировать. Каждые выходные, ровно в полдесятого, Морти просыпался дома от материнского крика, который — неужели — перебивался ещё одним женским криком. Фрау Фишер, что жила по соседству с тех пор, как Морти стукнуло пятнадцать, неистово орала, что мусор нужно сортировать, а иначе вы просто бесполезные человеческие отходы, и жизни мы вам не дадим, миссис Смит, так и знайте, на мне где залезешь — там и слезешь. Фрау Фишер была урождённая Шевченко. Каким ветром её занесло из Украины в Германию ещё можно было понять. Муж, ребёнок, новое гражданство. Но Мичиган? Лучше бы Морти поспал. До аэропорта Гектор к северо-западу от Фарго Морти доезжает на попутке. Ловит синюю вольво конца нулевых с побитым крылом, платит десятку баксов и слушает утренние новости из шепелявого радио. Лысеющий мужчина не пытается с ним заговорить. Кидает только: - Вот здесь могу остановить, - и тормозит чуть дальше общественной остановки. Морти кивает и выпрыгивает на крошащуюся под ногами изморозь. Аэропорт небольшой. Сумка на плече перестаёт натирать, наверное, Морти к ней привыкает. Он проходит контроль безопасности, где чёрная женщина невзначай хлопает его по тощей заднице, говоря, что он может забрать вещи из лотка. Если можно назвать громким словом вещи смартфон и часы. Ремней Морти отродясь не носил. Как и пирсингов. До вылета час. Неброская витрина «Marlin's Express» напоминает Морти, что лететь до Мадисона восемь с половиной часов, и он идёт туда. Заказывает омлет, к которому ему приносят тонкие подпечённые тосты, пахнущие тёплой кухней, и картофельные оладьи с коричневыми, слегка хрустящими круглыми краями. Он ест это руками, переключаясь на вилку, хватает её жирными пальцами, вытирает о бок джинсов и снова ест. Это совсем не то же самое, что запихивать в себя холодный лежалый сендвич из забегаловки, где питаются одни футболисты, панки и те, кому одиноко и за тридцать. Где официантки ездят на четырёхколёсных розовых роликах и не учатся в колледже. Это настоящая еда. Морти хочет наесться перед тем, как приедет домой. Мать никогда не славилась кулинарными изысками. Хвалил её только Рик, каждый раз. Наверное, это негласный родительский долг — принимать любое дерьмо из рук детей. Ой, что это? Кусок кала из малинового пластилина, и он мне? Чудесно. А это что? Запечённая курица с маринованными огурцами? Замечательно. А это что? Твой муж Джерри? И у вас будет ребёнок. Прекрасно, Бэт. Просто восхитительно. В самолёте Морти удаётся поспать. Наушники разряжаются и лежат где-то в сумке, которую он сдаёт в багаж. Телефон он не включает весь полёт. Мадисон, как обычно, встречает видом на кварталы от Ист-Таун молла до Капитолия: обшарпанными кирпичными стенами, старыми разбитыми тачками, порезанными проволочными заборами и целыми стенами граффити. Морти видит это каждый раз, как прилетает в Аэропорт Ист-Вашингтон Авеню. Он уже не берёт билеты на три часа позже, чтобы погулять по городу, он уже знает, что интересного в этом городе ничего нет, поэтому кутается в тонкую куртку снова и уходит внутрь. На улице уже темно. Полдевятого вечера. Его рейс через полчаса. До Гранд-Рапидса, родного Мичигана, как каждый раз проносится у Морти в голове, лететь ещё три. Морти чертовски устал. Он хочет лечь. Лечь, пусть даже на свою узкую кровать в своей комнате, где за стеной Саммер будет по телефону выяснять отношения с очередным парнем. В комнате, где до сих пор хранится одна единственная фотография Джессики, любовно вырезанная из выпускного альбома. Он не стал бы искать с ней встречи в живую. Он даже не стал бы искать её фотографию в этой самой комнате, но мысль о том, что какая-то часть Джессики, его первой влюблённости, хранится там, где он будет сегодня засыпать, привносило тепла под ворот мастерки и заставляло сердце биться немножко громче. Саммер всё время соревновалась с Риком, кто громче крикнет, что Джессика шлюха. Саммер. Полные ноги. Кожа лица в постакне. Взяла в рот за последний айфон. Морти заходит в самолёт, крутя в руках свою розовую семёрку. Язык немеет, и он сглатывает кислую слюну. Большой палец непременно попадает в выемку круглой кнопки без защитного стекла. Привычка. Раньше у него была привычка уходить в комнату в качестве протеста на эти ебучие соревнования. Но сейчас бы он не ушёл. Морти примерно понимает, почему Саммер считает Джессику шлюхой. Джессике идут юбки. И в средней, как и в старшей, школе этого уже достаточно. У Джессики хорошая кожа. Джессику до школы подвозят футболисты. Джессику приглашают в кафе. Джессика хорошо получается на фотографиях. Джессике предлагают идти в чирлидерши, но отказывается она, по мнению Саммер, только потому, что её настолько много ебут, что вагина от перенапряжения начнёт пердеть и распугивать парней. Морти знает, что Джессика отказывается потому, что у неё дополнительные курсы по биологии, Джессика хочет стать врачом. А Саммер просто, по-подростковому ей завидует, ведь та популярна, а сама Саммер нет. Но почему Рик всё это поддерживал, Морти не знает. Сейчас бы он спросил у него. Что это было. Встал бы и спросил: Рик, какого хрена это было? Но вряд ли он решится. Что-то типа: какого хрена ты таскал меня с собой, как живой щит, какого хрена я должен был запихивать себе в задницу острые семена с неизвестно какой планеты, какого хрена «Рик и Морти на веки вечные» значит для тебя даже меньше, чем секс со своими бывшими, то есть ровным счётом, абсолютно ничего не значит? Какого хрена ты выпер папу из дома и делал вид, что вообще здесь ни при чём, что это у них брак с матерью такой хуёвый, что они характерами не сходятся, но ведь они сходятся, как-то по-безумному, неправильно, не так, как должно быть в нормальных семьях, где хотят воспитать психически здоровых детей и где дед не припирается в обличье огурца с крысиными лапами на приём психотерапевта, они друг друга любят, Морти внутренне ёжится от этого слова, оно липкое, противное, будто скажешь его, и запачкаешься, оно ко многому обязывающее, вообще не из этого уродского мира, но они любят друг друга, а ты, Рик, никого не любишь, всех только презираешь, смотришь, как на дерьмо. Самый гениальный интеллект вселенной. Мозг на вес золота и всех драгметаллов. Морти зло берёт, натуральное зло. Он хочет, нахрен, развернуть самолёт и улететь обратно в Бисмарк, подальше от всего этого семейного дерьма. Слово «семья» никогда не ассоциировалась у Морти со словом «любовь». У Морти вообще ничего и никогда не ассоциировалось со словом «любовь». И сейчас он готов всех презирать, как это делает Рик, только ему, Морти, это не поможет, словно для этого нужен особый склад ума, и у тебя не получится получать удовольствие от собственной бесчувственности до тех пор, пока ты тупой. Ты тупой, Морти. Вот и всё. И хуй знает, радоваться этому или нет. Гранд-Рапидс Морти не то чтобы не уважает как город, просто ничего к нему не чувствует. Он прилетает около полуночи, вываливается на заледенелый асфальт. В Мичигане как и всегда в январе снег метёт лопатой. Особо крупные хлопья мокрыми комьями забиваются в молнию и в собачку, мешая Морти застегнуться. Руки околевают за долю минуты, не успевает Морти и сумку удобно перехватить. Он смотрит на часы. Через несколько минут отходит последний автобус до Нортон Шорс. Конечная остановка. Наконец-то. Он будет дома. Ну, дом в Нортон Шорсе это такое абстрактное понятие дома, как принято называть домом то место, где ты вырос, но не испытываешь по отношению к нему ничего, кроме стыда, отвращения и старых обид. Просто нет такого термина, которым бы описывался дом, в который бы ты никогда не хотел вернуться после того, как при первой же возможности ускакал в самый дальний колледж, который смог найти, выбирая из небольшого числа, куда возьмут. Морти забивается в жёлтый автобус, платит картой. Ноги промокли, и стоять совсем не хочется, но бабки, да, бабки, один чёрт знает откуда едущие в двенадцать ночи, уже оккупировали все сидячие места, а на остальных измученно сидели потрёпанные женщины с детьми и пара щетинистых мужиков в вонючих парках. Веки становятся даже не то чтобы тяжёлыми, просто липкими, склеивающимися, хочется опереться лбом на поручень и тихо ехать все сорок минут, чтобы потом мать с порога причитала, какой он похудевший, и неловко поправляя безукоризненно жемчужные волосы, смотрела на отца, играющего в игры на планшете. Голова тяжёлая, всё мутится перед полузакрытыми веками. Он что-то хотел сказать, а потом хотел что-то добавить. Он что-то хотел сказать Рику и, возможно, Саммер, но больше Рику, а что — сейчас не вспомнит даже. Автобус мерно качается, Морти с детства укачивается в любого рода пригородных автобусах, но сейчас ему плевать, ему плевать на всё, кроме того, что в автобусе тепло, кеды мокрые, его лоб мокрый, да и хрен с ним, хрен со всем. Он едет в нелюбимый дом, чтобы видеть нелюбимую семью, чтобы есть ненавистную еду, чтобы чувствовать въевшийся под корку кожи запах алкоголя, двойного или тройного виски из фляги Рика, красного сухого из бокала матери. Голова тяжёлая, в ушах шумно. Морти хочет спать. Морти не хочет ни с кем говорить. Его остановка выпрыгивает, как чёрт из табакерки. Вот и всё. Понеслась. Позвоночник ломит — это всё, что чувствует Морти при виде выбежавшей из дома матери. Может, ещё что-то защемившее, под горлом и стёкшее к животу. Такое, что заставило отпустить сумку с плеча и обвить её тело руками. Она, вся взбалмошная, в красной кофточке, совсем лёгкой, как будто из цветка мака, такая же мягкая и свежая, её румянец на щеках. Её духи. Такие знакомые. Такие далёкие, будто воспоминание из детского сада, где строил из кубиков больницу, где мама лечит лошадей. Её объятия, такие хрупкие, что дышать на секунду больно. Отец не выходит. Сидит в гостиной. Морти кидает сумку рядом с промокшей насквозь обувью. Ничего не изменилось. Тот же ковёр. Те же светлые обои и статуэтка, похожая на Оскар, которую отец выиграл в тире на их пятую годовщину свадьбы. Тот же портрет Снежка. Та же Саммер на диване. Поднимает голову от телефона: - Морти, - она улыбается, и все веснушки всех оттенков, от рыжего до шоколадного, бегают по её двадцатилетнему лицу. Во внутренних углах глаз уже тонкие морщинки. Как прорези на белом стекле электрички, Саммер слегка смуглая, как отец, даже зимой. Отец стоит в проходе на кухню. Они скомкано обнимаются. Дома тепло, и Морти немного стыдно, что с его джинсов стекает талая вода. - Уже всё готово, давайте садиться, - голос матери совсем чуть-чуть уставший. Они ждали его почти до часа ночи. Саммер под звук входящего сообщения пинает Морти под зад и теснится к своему месту. Они столпились в проходе и никак не могут разойтись. Морти смотрит на свой стул. Такой же, как и все остальные. Руки отогреваются. Но что-то нет так. Что-то натяжно зудит в одном ухе, переходя в другое, а потом в глотку. Морти оглядывается. Оглядывается ещё раз. Он слышит шум дома, звук шагов, звон вилок, голоса, каждый по отдельности и все вместе. Он видит всех, кроме... - А где Рик? - и с ужасом осознает, что это его первая реплика сегодня в доме. С ужасом осознаёт, что вообще сегодня до этого ничего не сказал. В горле пересохло. Мать поджала губы, Саммер как-то перестала улыбаться. Точнее улыбка всё ещё была на её лице, но уже будто просто не до конца приклеенная, чужая, неживая. Оживился только отец: - Бэт не писала тебе? - О его ненависти к Рику можно было слагать легенды, снимать передачи, подавать на ужин — настолько она была осязаема, есть её, жрать, руками, грызть зубами и не справиться даже за десять лет — настолько она была огромна. - Он съехал. Все слова застревают в горле с хрипом. Начинает даже немного подташнивать. Углы кухни идут вразброс. Мать добавляет тихо: - Вскоре после тебя, Морти... - ставит блюдо на стол. - Мы думали, ты знаешь... Морти тоже думал, что он знает. Знает, как устроена вселенная, знает, как переходить дорогу, знает корень числа пи и сколько стоит килограмм картошки. Он думал, что знает, что творится в голове у Рика Санчеза. Он думал, что хотя бы примерно может предположить. Но, видимо, оказался неправ. Теперь Морти не знает ничего, абсолютно ничего не знает. Он садится за стол. Ест курицу, набивает щёки, забывая жевать. Отвечает на попутные вопросы. Но будто здесь не находится. В последний раз Морти было так холодно, когда Рик случайно заморозил всю Землю при помощи лазеров, которые должны были изменять структуру облаков. Что-то идёт не так, как будто кто-то изменил структуру Морти. Он ест, будто не в себя, не чувствуя вкуса. Морти проглатывает курицу и решает, что должен с ним поговорить. Тот самый Морти С-137, самый мортинутый Морти, с тем самым Риком С-137, самым Рикнутым Риком. Иначе «Рик и Морти на веки вечные, на все сто лет, Рик и Морти, будут только Рик и Морти, сто раз и сто лет Рик и Морти навсегда» не имеет смысла, иначе целая вселенная смысла не имеет. Он поговорит с ним, так же решительно и холодно, как убил ради него. Морти встаёт из-за стола.