The Mortiest Morty

Морти Смит — не звучит гордо. - Твою мать, твою мать. Морти Смит это как будто тебе плюют в лицо. Он злится, было бы странно, если б не злился. Аппетит пропал, он и не появлялся. До шестнадцати Морти не знал проблем с аппетитом. Они с Риком могли перестрелять десять дюжин инопланетных существ, кровь из которых зелёным вязким клеем облепляла лицо и руки, и одежду, которую потом только выкинуть, и ботинки, которые начинали хлюпать, и эти органы на полу, земле, кусочки бурой печени или чем бы оно ни было, то, что под ногами, но никогда Морти не терял аппетит. До шестнадцати лет. До шестнадцати лет все мы немного не мы, мы себя не знаем, мы живём в этом теле, но чьё оно? Морти видел своё лицо, знал размер ноги, какой палец поместится в выемку пупка, а какой нет, знал, с какой скоростью растут волосы и какого они цвета — светло-русые, и если не стричь их, немного вьются на концах, что раздражает, видишь в зеркале — думаешь, опять, и держишь пальцами отдельную завитую прядь, как будто это что-то изменит — знал, сколько он должен весить и сколько никогда не весил, но знал ли он что скрывает в себе это тело? Нет. Знал ли он, что такое «кусок в горло не лезет»? Нет. Он запирается в тёмной комнате, прижимается мокрыми лопатками и влажной на них кофтой к двери. Дверь холодная, в комнате немного затхло, как и в любой комнате, где никто давно не живёт. Пахнет недавно вытертой пылью, в носу пересыхает, руки пересыхают, хочется открыть окно, но это желание обманчиво, вместе со свежим влажным воздухом в комнату проберётся дрожь в плечах, горящие щёки и озноб. Проберутся заледеневшие ноги и ощущение, что ты чувствуешь, буквально чувствуешь свои кости внутри себя. Морти тошнит. В горле словно встало что-то поперёк. Вздулось и давит. По нёбу в горло течёт то ли вода, то ли слюни, и Морти жарко, Морти очень жарко, несмотря на ледяные пальцы. Он знает, что сейчас будет, любой знает, что будет, когда его тошнит. Когда ешь нехотя — ты знаешь, что будет. Когда ты слишком вырос, чтобы не знать себя — ты знаешь, что будет. Морти хотел бы, как в детстве, просто зажмуриться, и как будто ничего нет, сейчас всё пройдёт, как в детстве, лечь на кровать, на бок и смотреть на плакат с Человеком-Пауком, надеясь. Морти хотел бы, но он просто отрывает себя от двери и идёт в ванную. Упирается потными синими ладонями в края раковины, шепчет: - Твою мать, - зажмуривается и суёт два пальца в рот. Рвота желтоватая, с кусками курицы. Морти открывает кран на автомате, ведь если спросить у него, какой рычаг и в какую сторону открывает холодную воду, он не ответит, он не помнит, он не жил здесь уже долго и не жил бы ещё очень долго, вода идёт ровно, как и раньше, не так, как в его новом доме, где краны старые, и вода из них бьёт насмерть. Он медленно умывается, моет руки, раковину. До шестнадцати лет Морти боялся рвоты, он ждал её, как приговора. Лежал по несколько часов, смотря на Человека-Паука, но не решаясь. Дурацкая мысль — а вдруг само пройдёт — не давала принять это как неизбежное. Но само это никогда не проходило. Теперь Морти знает. Теперь Морти многое о себе знает. И Морти знает, что если оставить мысль, хоть одну мысль о Рике в своей голове, она сожрёт его живьём, сожрёт, а потом вырвет, разодранного на куски. Если оставить это семя у себя в голове, оно прорастёт и разнесёт ему череп. Морти вытирает лицо свежим полотенцем. Вытирает волосы у лба, мокрые, тёмные. Убирает их пальцами назад и спускается обратно вниз, в гостиную, где мать ещё моет посуду, он слышит это по шуму воды, у Морти очень хороший слух. - Ма, - она оборачивается. В кухонном желтом свете, её волосы кажутся тусклыми, а впадины под глазами — тёмными. Она кажется уставшей, она и есть уставшая. Она работает хирургом, проводит операции — да, отец всегда напоминает, что лошадям, но — и устаёт, устаёт, устаёт. Она приходит домой, где её ждут безработный снова муж, дочь, которая тяжелее телефона и хуя в руках не держала ничего. Тоже безработная. Приходит и готовит им еду, убирает за ними посуду со стола, моет её, потом идёт по комнатам собрать вещи, потому что если она их не соберёт, они будут грязным комом лежать пока не сгниют, кидает их в стиральную машину, сначала светлые, потом разноцветные, потом чёрные. Она ждёт, когда стиральная машина запищит, с пылесосом в руках. Или с тряпкой. Или с тряпкой и бокалом вина. Морти думает, что после шестнадцати, с каждым годом ты узнаёшь всё больше о себе, и чем лучше ты знаешь себя, тем легче тебе понять других. И иногда это больно. Иногда просто отвратительно. Бэт оглядывается. По её кисти, зажавшей белоснежную тарелку стекает такая же белоснежная пена. Бэт молчит. Смотрит на кислое лицо сына. Морти сжимается внутри. Зубы начинают ныть, а язык неметь, он чувствует, что если сейчас ничего не скажет, то зарычит. Он глубоко вдыхает. - Где Рик? - выходит тише, чем хотелось бы, и взгляд сам опускается вниз, упирается в полоски на носках. Голубая, белая, желтая, чёрная, голубая, белая, жёлтая, чёрная, голубая... - Он уех... Морти сжимает кулаки: - Нет. - Обрывает резче, чем обычно. Это не тот ответ, который он хочет услышать. - Где он. Мать на секунду открывает рот в аккуратной маленькой «о». Её небольшие полные губы, совсем как у Морти, её округлый подбородок, совсем как у Морти, её гладкие белые щеки, совсем как у Морти. Морти похож на мать до пугающего чувства, от которого не по себе. Формой ногтей, пальцев, взглядом, разрезом глаз, у него узкие плечи и тонкие руки. У него нет таких мышц, как у его сестры, как у его отца. Бэт похожа на своего. Морти — нет. Единственное, что он взял у семьи Смитов, это радужка глаз. Не глубокая, серо-голубая, во всегда немного распахнутых глазах, как у матери, с тёмным ободом и янтарными прожилками; не пугающая, прозрачная с бешеным зрачком-точкой, как у Рика. Обычные карие радужки. На солнце будто выцветают. Две тёмные ямы на лице, когда солнца нет. Мать смотрит на него молча ровно столько времени, чтобы Морти почувствовал себя жалким, почувствовал себя опозоренным, почувствовал, что из него достали что-то личное, что-то очень личное, и теперь разглядывают со всех сторон, и смеются, смеются, смеются. - Я не знаю, Мор... - Где он. Морти противно от себя. В этом доме он превращается в чудовище, превращается в не считающегося ни с чьим мнением, мелкого ублюдка, ноющую плаксу, в Морти версия-четырнадцать-ноль. - Морти, зачем те... - Где, - Морти сжимает зубы и кулаки, напряжение электризуется в воздухе с такой же скоростью, как сильно мать поднимает брови, она похожа на испуганного человека, она испугана, - я не верю, что ты не знаешь, ты знаешь. - Морти кажется, что если бы у него сейчас был пистолет, он бы приставил его матери ко лбу. - Ты знаешь, - повторяет он тихо. И добавляет, - мама. Во рту горько. Во рту очень горько, как будто его продолжает рвать, как будто кишки лезут наружу. Морти хочется опрокинуть стол, распинать ногами стулья, потому что всё идёт не по плану, всё идёт не по его плану, чёртов Рик снова, снова его обскакал, снова доказал, что он умный, а Морти — господи, какой же ты тупой, Морти, — просто Морти и навсегда им останется. Доказал ему, что он не Санчез, не та порода, всегда ниже, всегда где-то в самом низу, чтобы вытереть ноги. Морти с ужасом понимает, что он боится. Стоит в эту самую минуту и боится. Боится того, что он Смит, на самом деле Смит. Необразованный, недалёкий, неуклюжий, никому не нужный придурок, которого терпят из жалости, безысходности и слепой должной любви. Бэт с ужасом кладёт тарелку обратно в раковину. Поворачивается полностью к Морти. Медленно снимает длинный льняной фартук. Не отрывая взгляда от лица Морти. Так же складывает его и зажимает в руках. Она наклоняется к Морти, чтобы смотреть ему глаза в глаза на одном уровне. Она злится. Было бы странно. Если б не злилась. - Он мне, - она выговаривает каждое слово, каждую букву, так чётко, как будто говорит с отсталым и действующим на нервы ребёнком, - не сказал. На секунду замолкает. - Но знаешь, что сказал? Знаешь, Морти? Он сказал «иди на хуй, Бэт», он сказал «ваша семья полный отстой», он сказал «твой муж ёбаный дегенерат, твоя дочь шлюха, твой сын...», сказал «в пизду твоего сына, Бэт, в пизду вас всех». Вот что он сказал, Морти. «Идите на хуй все». И уехал. Его вещи здесь, его изобретения здесь, он уехал почти полтора года назад, и каждый день я жду, что он вернётся, чтобы разбить ему лицо. - Но ты не трогаешь его вещи. - Что? Она моргает несколько раз. - Вещи. Ты их не испортила, не выкинула, не раздала бедным, значит, ты... Бэт молчит. На мгновение ей, наверное, кажется, что она не знает этого человека, не знает своего сына, своего собственного сына, и это пугает ещё больше, чем раньше. - Он мой отец, Морти. Он твоя головная боль. - Я правда жду, когда он вернётся... - она опускает голову и зажимает переносицу пальцами. Что-то в горле мешает сглотнуть. Морти не нравится это чувство. Оно похоже на чувство бессилия, когда хочешь что-то сделать, хотя бы просто поднять руки и обнять её что ли, но не можешь через себя переступить, какая-то часть тебя против этого, встаёт на дыбы и орёт прямо у тебя в голове. То самое чувство должной любви, потому что она твоя мать, потому что ты помнишь её дольше, чем себя, потому что она не плохой человек, но ты не любишь её лишь потому, что она есть, и не делать этого невозможно. Морти опускает глаза на носки. Голубая, белая, желтая, чёрная, голубая, белая, жёлтая, чёрная, голубая... И уходит. Мать не смотрит ему вслед. Тяжёлая голова начинает болеть. Он спит ещё хуже, чем до того, как приехал. Ворочается всю ночь. Иногда ему кажется, что он засыпает, потому что часы летят очень быстро, слишком быстро, вот полвторого — Морти закрывает глаза — а вот уже три — снова закрывает — пять. Ему ничего не снится, потому что на самом деле он не спит, просто проваливается в небытие на какое-то время, проваливается в чёрное, вязкое и молчаливое. Лицо Рика под веками, стоит только отпустить поток мыслей, как возвращается это имя, резкое, как игла, входящая под ноготь. Он с трудом поднимается с утра. За окном белёсо, туманно и по-зимнему неприятно. Он слышит звуки снизу, значит, дом уже проснулся. Одевается в то, в чём приехал. Джинсы так и не высохли до конца, всё ещё влажные у щиколоток. Морти плевать, по крайней мере, он не обращает на это внимания. - Доброе утро, - вся семья уже завтракает. Мать смотрит настороженно, отец и сестра не смотрят вообще. Морти говорит: - Мне нужно уйти. - Даже не позав... - Не хочу. Морти перебивает мать на полуслове, натягивая кеды. На улице снег. Морти нужно подумать, срочно включить тупую голову, подумать, где же ему найти Рика, потому что сидеть и ждать он больше не может. Копить пассивную агрессию он больше не может. Подошва хлюпает по мокрому снегу мимо дороги, мимо остановки, Морти разгоняется так, что едва ли не бежит. Лишь бы подальше от дома. Вот он прошёл три остановки, четыре, пять, в детстве мать бы уже намылила ему шею за то, что ушёл так далеко, а может, ей было бы плевать. Внутри пусто и тянет, Морти пытается смотреть под ноги, но опять смотрит сквозь. Он решает, что нужно вернуться, когда задевает плечом какого-то амбала в дублёнке. Тот что-то кричит ему вслед и машет руками, но Морти даже не поднимает головы. От него несёт вчерашним перегаром. Морти резко останавливается. Оглядывается по сторонам. И идёт обратно. Когда он возвращается, в сырой одежде и со слипшимися волосами, на первом этаже уже никого нет, но Морти слышит звуки телевизора из родительской спальни. Отец дома. Дома у Морти нет телевизора. Подключать межгалактическое телевидение он не научился, а смотреть земное — скука смертная. Он разувается и поднимается по лестнице, бесшумно, медленно. Отец бы не услышал, даже если бы Морти проехал на ревущем слоне, но Морти пытается исключить любую встречу. Он проходит мимо звуков телевизора, мимо двери Саммер, мимо своей, мимо кладовки, заворачивает за угол, и вот она. Такая же белая дверь, как и все остальные. Он поворачивает ручку и входит. Комната Рика светлая, на столе всё ещё лежат какие-то научные безделушки, но видно, что здесь никто не живёт. Морти никогда не был в этой комнате, пока в ней жил Рик. Можно сказать, что он и не жил в ней, только спал и то не всегда, больше предпочитая гараж или свою летающую тарелку, или бордель, или хрен вообще знает, где его носило. Морти проходит к столу. Пыли нет. Садится на кровать. Сидит пару минут, а потом ложится на спину. Бельё не пахнет кондиционером, вообще ничем не пахнет, как и покрывало, у Морти чуткий нюх, но он догадывается, что мать регулярно здесь убирает и меняет его, потому что ждёт, когда Рик вернётся. Странная. Морти смотрит в потолок. Белый, как и дверь, как и окна. Он пытается сосредоточиться. Если бы он только мог думать, как Рик, он бы знал, куда тот ушёл. Но он не может. На то он и Морти. Бесполезное приложение. Пятое колесо, третья нога, баян у козы. Если бы только он мог залезть Рику в голову или хотя бы... Морти резко садится на постели. Воздух спёртый, но это не мешает прийти в голову гениальной, просто гениальнейшей по мнению Морти, мысли. Да, он не может залезть Рику в голову, но он может спросить, спросить у другого Рика, у других Риков из других вселенных, из других галактик, у любой возможной версии, спросить, куда бы он пошёл, будь он Риком С-137. Куда бы он пошёл без Морти. Но всё упиралось в одну единственную, непробиваемую стену. У него, у Морти, не было межгалактической портальной пушки, и взять её на Земле ему было не у кого, только если бы его Рик дал бы ему её, но именно его он пытается найти. Морти ударил кулаком по кровати. - Сука, - прошептал он себе под нос. Рик усложнял ему жизнь, даже не присутствуя в ней. Парадоксально. Он даже не заметил, как мать открыла дверь, как лёгкая подошва её домашней обуви коснулась ковра, как ступила раз и второй, как она подошла слишком близко, настолько близко, что Морти отшатнулся, подогнув под себя лодыжку, когда вдруг заметил её. - Что ты делаешь, Морти? Он мельком глянул в окно. Небо становилось цвета асфальта. Он резко повернулся обратно: - Дай мне ключи от гаража, - и просто молча уставился на мать снизу вверх. Она смотрела с подозрением, смотрела с опаской, смотрела, как смотрят на отловленную дворнягу, ощетинившуюся десятью минутами ранее, но замолчавшую, неясно, на какое время. Она смотрела, как будто готовясь к очередному всплеску злости или чем бы она это ни называла в своей материнской голове. Морти терял терпение. Пусть просто даст ему эти ёбаные ключи, просто даст, и всё. Горло напряглось изнутри, неприятно зазудело. Морти подобрал пальцы под ладонь, впившись ногтями в мягкую кожу. Сколько себя помнил, он не выносил ожидания, в детстве плакал навзрыд, позже — кричал. Кто-то бы назвал это кризисом трёх лет, пяти, десяти, переходным возрастом, но Морти догадывался, что это просто черта его характера, истеричность, с которой приходилось мириться, если он не хотел копить в себе подавляемую агрессию и однажды в тридцать обнаружить, что сошёл с ума. Или не обнаружить, что ещё страшнее. Морти выплёскивал всё из себя. Когда он был обижен, он орал на того, кто его обидел. Когда его били, он старался ударить в ответ. Морти помнит, как ударил Рика в челюсть, когда тот в очередной раз, в очередной, блядь, раз назвал Джессику шлюхой и ещё кучей всяких слов, которые Морти старался прослушать, он ударил его, с размаху, со всей силы, которая была тогда в его пятнадцатилетнем теле, и Рик, наверное, не ожидавший этого, даже приложил руку к месту удара и посмотрел на тяжело дышащего Морти со сжатым кулаком, а потом отнял её, на кончиках пальцев была кровь, светлая, совсем немного. Сказал: - Да ладно, пёс, - коротко посмеялся, это было больше похоже на один смешок, встал и хлопнул Морти по плечу. Эту злость, оставшуюся тогда в его теле, некуда было деть. Рик не ответил, и у Морти завозилось что-то над желудком, что-то неприятное, что хотелось проглотить со слюной, чтобы оно прошло вниз. Отдалось пульсацией в голове, за ушами и в висках. Эта злость отступила, но не исчезла. Ошарашенный Морти тогда даже не смог этого понять, но потом лёжа ночью в постели, он не мог заснуть, он прокручивал всё заново и заново в своей голове, представлял, как бьёт его ещё раз, и ещё раз, и ещё, и на мгновение, где Морти казалось, что это реально, становилось легче, но потом он вспоминал, что просто лежит в постели. И это чувство возвращалось. На следующий день он совладал с эмоциями. Через неделю они с Риком уже вовсю бороздили космос. Но сейчас Морти возвращался к этому снова и снова, ко всем ситуациям, не нашедшим своего логического конца, оборванным и от этого мучительным. - Мне нужно... - начал было он, но голос подвёл, и какого чёрта он вообще должен оправдываться, гараж — это часть их дома, их общего дома, он может туда войти, даже не объясняя причины. - Мам. Морти вдруг показалось, что он устал. Он опустил голову, он заметил, что делает это чаще, как только переступает порог родительского гнезда. Показалось, что его вымотала дорога сюда, и ночь отдыха не помогла, и отдыхать не получалось, и каждую секунду нервы были напряжены, вытянуты, и хотелось сбежать. И может быть, ну а что, может быть, поэтому Рик тоже ушёл отсюда. Может быть, он тоже чувствовал что-то похожее. Морти не знал. - Хорошо, Морти, - мать сложила руки на груди, - пойдём. Немного заторможено он поднялся за ней. Он слышал их шаги, шорох одежды, штанины об штанину, опять звук телевизора, и когда он уже заткнётся, когда отец уже перестанет смотреть всю эту ересь, греющийся на плите чайник. Звон связки ключей. Металл приятно лёг в руку. Тихо сказав смазанное «спасибо», Морти, не оборачиваясь, пошёл в гараж. Спустился на один пролёт, и вот уже замочная скважина, и вот-вот он окажется там. Рука замерла. В животе заурчало, пробежала неловкая мысль, а может, в другой раз, потом зайдёт туда, потом увидит, что там не горит свет, не налиты реагенты в пробирки, не жужжит очередной бесполезный робот, не брыкается закованный в кандалы опасный инопланетянин, чей вой доносится из подвальной лаборатории под гаражом. Может, потом. Сейчас не хочется. Но он повернул ключ и зажмурившись вошёл. Под веками всё стало чёрным. Морти глубоко вдохнул. Нащупал ладонью выключатель. Щёлк. Открыл глаза. - Привет, - одними губами, так, чтобы даже сам не заметил. Стол всё так же завален. Полки так же гнутся от обилия хлама: колбы, пружины, инопланетные материалы, ярко-красный металл, как будто присыпанный красной песочной крошкой, непробиваемый и долговременный, кусок рукава от старого халата, больше серого, чем белого, каким он был раньше, растрёпанные перья с планеты Птичьей Личности, пробитый кочергой кокос. Морти искал взглядом книги. Записные книжки. Справочники. Хоть что-то. Морти прекрасно помнил, что Рик, по крайней мере тот Рик, которого Морти знал, ничего не записывает, что он слишком гениален для этого, и хранит все свои важные формулы в отдельной части сознания, куда не смогло проникнуть даже межгалактическое правительство. Помнил, вот Рик стоит с только что поданной отвёрткой и на логичный вопрос, почему бы не записать всё важное, с самым раздраженным своим лицом отвечает: «Это для дебилов, Морти, я похож на дебила? Что ты вообще хочешь этим сказать? Может ещё начать записывать, в какое время я посрал? А, Морти?». Морти начал вытаскивать коробки из-под стола, из-под самой низкой полки. Он нашёл «Физику пространства». Нашёл «Теорию кинематики», и «Квантовую телепортацию», нашёл покрытые окаменевшей пылью старые тетради, исписанные синей ручкой. Выкуси, Рик. Значит, он всё-таки делал записи, возможно, когда был моложе. Сел на пол и начал читать. На третьем часу он задался вопросом, можно ли считать человека деформируемым телом, и если да, то хватит ли у него мозгов соорудить свою собственную портальную пушку, и пусть тогда все Рики мира отсосут у него. Для начала Морти решил составить уравнение, по которому работала бы его совершенно новая и уникальная портальная-пушка-Мортимера. За точку отсчёта он взял солнце, потому что другой, если честно, не знал. Записал координаты дома как радиус-вектор. Приблизительно угадал скорость, с которой нужно перемещаться. Из этих данных ему нужно было вычислить ускорение и угловое ускорение. Ему нужно было найти канал передачи дополнительной информации и квантовый канал передачи основной информации. Морти условно назвал себя «частицей M», и условно решил, что «исходное состояние частицы М должно разрушиться в процессе перемещения и перенестись из одного места в другое», но тогда выходило, что частица М переставала быть частицей М и становилась, ну допустим, частицей R, и Морти, не особо знакомого с физикой, это пугало. Вдруг частица R не будет идентична частице M. Вдруг Морти перестанет быть тем самым Морти? Морти исписал уже четыре страницы, но не приблизился к разгадке перемещения в пространстве, а это значило, что Цитадель ещё долго не увидит его. Спать он лёг далеко за полночь. Всё произошедшее за день настолько разозлило и утомило его, что он просто лёг и провалился в сон. Ему что-то снилось, но что, он, наверняка, не смог бы вспомнить. С каждым днём всё больше холодало. Из каждого угла гаража Морти слышал свист метели или просто ветра, он не смотрел в окна, и поэтому точно не знал, что бушует за ними. Все лампы были включены практически круглосуточно. Морти свалил кучу хлама со стола и положил туда то, что ему нужно. Если бы Рик сейчас вошёл в гараж, он бы, наверное, швырнул в Морти пустой бутылкой из-под того, что пьёт, а потом вытолкал бы взашей, не забыв напомнить, что это его территория и вообще на хуй, Морти, иди на хуй отсюда, мелочь. Он разложил старые мобильные телефоны, тостер, свои записи, незачищенные провода, паяльник, больше он ничего в гараже не нашёл, и ему пришлось спуститься в лабораторию. Биометрический замок, как ни странно, пропустил его. В лаборатории всегда пахло какой-то химией, чем-то, что легко взрывается и уничтожает дом. За металлической дверью хранились их с Риком постыдные воспоминания в капсулах, на таких же массивных железных полках они стояли запечатанные, в некоторых жидкость светилась, в некоторых двигалась. Всю лабораторию освещали только они, в одном углу свет был бледно-фиолетовый, неоновый, в другом — насыщенный салатный. Морти прищурился, но всё-таки включил одну лампу, висящую рядом с большим баком из хромированного металла и непробиваемого стекла. Он искал чёрную антиматерию, вещество, помогающее Рику перемещаться по космосу с невероятной скоростью, Морти не был уверен, что именно она поможет ему, но что Рик использует конкретно в портальной пушке, он никогда не спрашивал. Ни один Морти ни в одной вселенной не спрашивал, скорее всего. Пришлось перелопатить почти все полки к тому моменту, когда коробка попалась ему на глаза, на ней был жёлтый треугольный знак, череп с костями, надпись «Осторожно!» и «Джерри, жри говно», так, на всякий случай, чтобы неизвестным образом, на свой страх и риск забредшие сюда Джерри или не дай бог Бэт не решили её открыть. Морти вдохнул поглубже и спустил её двумя руками на пол. Всё тело слегка ныло, требовало отдыха, как мать требовала его поесть с семьёй, но Морти упорно сидел в гараже. Если он уснёт или отвлечётся хоть на час, все его трепетно записанные данные, все его догадки, все его собранные предполагаемые детали превратятся в пыль, растворятся в его крошечном гладком мозгу. Поэтому он ставил таймер на двадцать минут, чтобы поспать, и ел прямо за столом. Глаза жгло. Иногда приходилось усиленно промаргиваться. Мысль бросить всё к чертям, так часто посещавшая его в первые два дня, не смогла заглушить злость. Злость Морти была велика. Но и она отошла на второй план, когда неизвестные в уравнениях начинали сходиться, и Морти понимал, что есть шанс, есть реальный шанс, что у него получится. Дальше им двигало только упорство. Он упорно хотел доказать себе. Да и чего уж там, доказать Рику. Что он может. Что он не просто Морти, которого можно обменять по купону на другого Морти и не почувствовать разницы. Что он не просто пиздюк, который заглушает гениальные мозговые волны гениального учёного. Что он стоит чего-то, на самом деле чего-то стоит. Что он не Смит. Пожалуйста. Он не Смит. Морти обычно не думает о своём накопившемся презрении к отцу. Не думает, потому что, ну правда, никто ведь не обдумывает тот факт, что день длится двадцать четыре часа, что небо голубое, что собаки лают. Никто не обдумывает очевидные вещи, обыденные вещи, скучные вещи. Морти прекрасно знает, что отец откровенно глуп, хотя бы потому, что не в курсе новости — Плутон это не планета и уже давно. Хотя бы потому, что он хреновый маркетолог, дизайнер или кто он там на этот раз. Хотя бы потому, что он ведёт себя, как ребёнок, требует внимания и всегда требовал его у жены, всегда старался перетянуть одеяло на свою сторону, манипулировал, шантажировал и — о да — ненавидел Рика с того самого момента, как он появился в их доме. Чуть больше, когда Морти начал пропадать с ним в космосе. Ещё больше, когда Саммер отчаянно пыталась заполучить хоть каплю рикового внимания, потому что ей тоже хотелось мочить инопланетян и провозить контрабанду через планетарные границы, этой больной асоциальной суке. И ещё больше, когда в их с женой глобальной ссоре та встала на сторону своего отца, а не на сторону мужа. Морти не хотел влезать в его шкуру, понимать, что, может быть, все его проблемы от того, что его родители завели себе молодого любовника, и отец теперь смотрит, как тот трахает его мать, может, из-за того, что нет никого, кто пожалел бы его. Морти не хотел влезать, потому что вообще-то хотел срать на его чувства, очнись, мужик, тебе сорок лет, научись справляться с дерьмом сам, а не ной жене в юбку, ой во всех моих бедах виноват Рик Санчез, я так несчастен. Если бы Морти думал об этом, он бы злился, а злится он и так предостаточно. Он поднял антиматерию из лаборатории в гараж. Потом спустился обратно, и найдя ящик с ненужным Рику земным оружием, порывшись взял оттуда беретту, тт и дезерт игл, из каркаса которого и собирался делать пушку. Кнопки он взял из старого телефона. Это, конечно, здорово уступало гладкому сенсорному экрану на пушке Рика, но, ёб вашу мать, пару недель назад он даже подумать не мог, что будет делать что-то подобное. Он переподсоединил кнопки к системе так, чтобы никаких лишних команд они не выполняли, только цифры, ввод и отмена. Антенну — с древнего, почти чёрно-белого телевизора. На время он смотал корпус изолентой, чтобы если всё пойдёт не так, не переделывать заново. Опробовать перемещение Морти решил на пробитом кокосе. Он ввёл данные солнца, данные дома, потом данные соседнего дома, подкинул в руке кокос и замерев всем телом, задержав вдох, открыл абсолютно чёрный портал. Кокос переместился. Он лежал под деревом, в грязном сугробе, и пока Морти его доставал, тапки промокли вместе с носками. Морти не слышал, как скрипели по дороге машины, не слышал, как за окном соседского дома Кевин Маккалистер опять закричал, как и каждый год. Сердце стучало так громко в ушах, что на секунду показалось, будто одно ухо резко оглохло, и в нём раздался монотонный звон. Кокос — как и портал — был абсолютно чёрный. Сгорел. Морти покрутил его в руке. Растаявший снег вместе с сажей с кокоса натёк на ладонь. Блядство. Грудь пульсировала. Горло пульсировало. Нёбо пересохло. - Твою мать. Он переделывал пушку раз. И ещё раз. На пятый раз ему захотелось швырнуть грёбаный кокос за пределы атмосферы и долго биться головой о забор. Но на шестой раз. Морти, промокший до нитки — снег валил хлопьями, мокрыми комьями, забивался в рукава и воротник — поднял мокрый кокос мокрой рукой, достал из грязи и, сжав его так сильно, насколько способно его тело, кинул обратно. - Да! - да. Он смог. Кокос был ровно таким же, как и в гараже. На нём было столько же волосков, на нём была такая же выбоина, и Морти даже перестал задавать себе вопрос, на кой чёрт Рику в гараже понадобилась коробка кокосов. Морти сжал чёртову пушку, как долгожданного первенца, как Мария держала на руках новорождённого Иисуса, как алкоголик баюкает купленную в девять утра бутылку водки. Ему хотелось закричать, не что-то конкретное, а абстрактные звуки, растянуть одну из гласных, ведь так это и работает: ты не можешь подобрать слов, когда ты рад, голова должна остыть, мозг должен перезагрузиться и из сочащейся окситоцином бляшки вновь стать машиной. Морти бегом возвращается в дом, чтобы сменить носки и сходить в душ, и поесть с семьёй наконец, чтобы мать успокоилась и не смотрела на него так. Чтобы тысячу раз внутренне повторить «да, да, да». Он улыбается, когда перешагивает порог, он не видит удивлённые лица отца и Саммер, которые смотрят очередное вечернее ток-шоу по смитовской традиции ровно в семь каждый день. Он не слышит, что мать кричит ему из кухни, он, перепрыгивая по две ступени, взбирается на второй этаж, и вот его комната, и он бережно кладёт портальную пушку на прикроватную тумбочку, и раздевается, смотря на неё, склеенную синей изолентой, ещё растрёпанную, не совсем живую, смотрит, пока снимает кофту до шеи, на секунду закрывает глаза, чтобы стащить вещь через голову, и снова смотрит. Он моется от силы десять минут, вода то ли горячая, то ли едва тёплая, Морти не может сомкнуть глаза, и их печёт от некачественной провинциальной воды, которая всё равно лучше той, что он видит в Бисмарке. На ужине он ёрзает, звенит вилкой о тарелку, мельтешит, мельтешит, мельтешит, чувствует себя шестилеткой, у которого выпал первый зуб, теперь надёжно хранимый в ладони и показываемый всем, как семейная реликвия. Когда он уже накрывает ноги одеялом — в окно стучат крупные капли дождя, не похожие на капли, похожие на потоки воды по стеклу — мать осторожно входит в его комнату. Морти поднимает голову. Он вдруг вспоминает, что завтра уже должен уезжать, а так ни с кем и не пообщался. Как всегда. Проигнорировал. Заперся в себе. Заперся в гараже. Когда это началось? Когда Морти Смит из социального ребёнка превратился в гаражного отшельника? На кого это так мучительно похоже? Чёрт. - Всё хорошо? - тихо спрашивает мать, садясь на самый краешек кровати Морти. Она хмурит тонкие светлые брови и изо всех сил пытается всмотреться Морти в глаза, как будто судорожно ищет что-то, хоть что-то оставшееся от сына. От того сына, которого растила она. Именно она, а не Рик. Морти кажется, что не находит, потому что пару раз моргнув она отводит взгляд и поджимает накрашенные губы. - Всё хорошо, - вторит он ей в ответ. Может быть, мать просто не знает, как спросить у Морти, чем он занимался всё это время, она трёт подушечки пальцев на руках друг о друга, так делает и сам Морти, когда ему неловко, - я собрал телепорт, - говорит он вдруг. Накрашенный рот слегка открывается. - Свой собственный, - горло напрягает от волнения. Морти сжимает вдруг вспотевшие кулаки, несильно, ровно так, чтобы почувствовать руки, чтобы отвлечься на них. Вот, у него две руки, у всех людей две руки. Людей семь миллиардов. Вселенная бесконечна. Всё не так уж и страшно. Всё не так уж страшно. - Я рада, - мать искренне улыбается, но это не та улыбка, которую он видит на семейных фотографиях, не та улыбка, что является реакцией на шутку. Это не та улыбка. Это улыбка: я-знаю-что-для-тебя-это-важно-и-поэтому-говорю-что-рада. Она протягивает ему раскрытую ладонь. Бледная мягкая кожа, две линии поперёк, третья уходит к запястью. Морти касается влажными пальцами самой мягкой части около ребра, проводит вдоль начала фаланг, пару раз делает круг по всей ладошке и аккуратно обхватывает её, кладя большой палец прямо в середину. Мать слегка сжимает руку в ответ. Пару минут они сидят в тишине. - Ты всегда был другим, - тихо говорит она, смотрят куда-то сквозь свои колени, сквозь светлые выглаженные брюки, - может быть поэтому я любила тебя больше. Я знаю, что матери нельзя так говорить, знаешь, так... поступать, - она вновь робко смотрит на сына, - знаешь, Морти. Выделять любимчика. Морти сглатывает. - Но ты всегда был не таким, как Саммер, - она грустно усмехается, - не таким болтливым, не таким шкодным, не мазал стены кашей, не ел порошок, - Морти кажется, ещё чуть-чуть, и она заплачет, - и у тебя были такие... глазища, огромные, знаешь, и ты так на меня смотрел... как будто всё понимаешь. К горлу подкатывает твёрдое, то, что отдаётся над нёбом и в переносице, тяжёлое, густое. - Может быть, поэтому папа... - она мгновенно ловит быстрый взгляд Морти. Морти боится, что он вышел испуганным, паникующим. В груди жжёт. Как будто говорить о Рике стало неправильным. Резко стало неправильным. Как будто её Рик и его Рик — это два разных Рика, и смешать их ни в коем случае нельзя, - может, поэтому он видел только тебя. Боже. Морти хочется удавиться. Но мешает дрожь, покалывающая всё тело. Пока что лёгкая, можно даже сказать нежная. - В тебя невозможно не влюбиться, Морти. Когда я впервые увидела тебя, я заплакала, мне стало так жаль свою трёхлетнюю дочь, - она на секунду запинается, шмыгает носом, - стало так жаль себя. Я не могла поверить, что ты — мой ребёнок. Что я смогла, не знаю, произвести на свет что-то настолько невероятное. Моё сердце как будто... раскололось на две части, понимаешь, одна осталась с Джерри и Саммер, другую забрал ты, полностью, безраздельно. Ты не помнишь этого, потому что папа стёр тебе память, но однажды меня заставили выбрать, кого из моих детей оставят в живых. Нужно было выбирать быстро, Морти, счёт шёл на секунды. Морти зажмурился на мгновение. Лёгкие печёт, как при приступе кашля, но кашля нет, вообще ничего нет, только надсадная боль. Он ждёт. Раз-два-три. - И я выбрала Саммер, я оставила Саммер в живых, - рука непроизвольно дёргается, сжимаясь на материнской ладони, - потому что я боялась тебя. И сейчас я боюсь тебя, Морти. Потому что я всегда знала: ты не такой, как твой отец, мелочный, злой, тщеславный, не такой, как я, бесхребетный, замалчивающий, но я семнадцать лет пыталась понять, веришь, не было ни дня, когда бы я ни подумала об этом, я пыталась понять, в кого ты пошёл, Морти Смит. Я боялась тебя, потому что не знала. Теперь знаю, и это пугает меня ещё больше. Морти глупо пялится в белое постельное бельё. В голове становится муторно, едко, туманно. Он хочет что-то спросить, но не может подобрать слов, он хочет уцепиться за что-то, как за спасательный круг, но не за что. Сердце бухает в горле, как огромная граната. Взрыв, взрыв, взрыв. - Папа был первым, кто взял тебя на руки после меня, - она осторожно вынимает свою руку из руки Морти и утирает нос, - тебе было всего минут двадцать, и ты тянул к нему маленькую ручку, Морти, я не знаю, что я тогда почувствовала. Какой-то толчок изнутри что ли, из желудка. Космический. Ты — его копия, Морти. Ты никогда не был одним из нас. Я правда рада за тебя. Но пообещай, что будешь осторожен. Морти шепчет: - Мам, - она пахнет кухней и немного мандариновой кожурой, в её шею так легко уткнуться, её лопатки такие тонкие, такие острые под всё ещё мокрыми ладонями, - обещаю. Не обещает. Врёт. Хочется, чтобы этот горячий ком непонятно чего вышел из него, вывалился, выблевался, потому что это больно, так больно, что уши закладывает. Мать так же тихо, как и он, говорит: - Я люблю тебя, Морти. Он отвечает: - Я знаю, - выдыхает. Хочет завыть. Когда она со словами «спокойной ночи» выходит из комнаты, Морти откидывается спиной на кровать. Подушка давит голову, матрац слишком жёсткий, он вертится туда-сюда, левый бок, подушка побольше, помягче, правый бок, подушка поменьше, попружинистее, в ней голова утопает, но шея напряжена. Морти свешивает ноги с кровати, встаёт попить воды, но вода не помогает, виски так же горят, губы так же сохнут, он не может вдохнуть, буквально не может вдохнуть. Задыхается. Послушай, Морти, я не хочу тебя расстраивать, но то, что люди зовут любовью — это просто химическая реакция, принуждающая животных размножаться. Я не хочу тебя расстраивать. То, что люди зовут «любовью». Поначалу это сильное чувство, Морти, но потом оно медленно слабеет, оставляя тебя в неудавшемся браке без копейки в кармане. Так было у меня, так будет у твоих родителей. Разорви порочный круг, Морти, будь выше этого, займись наукой. Будь выше этого. Будь выше э т о г о. Будь выше их всех, Морти. Предай их всех, продай их всех, оставь их всех, убей их всех. Морти не знает, как и зачем запомнил дословно эти слова Рика, но теперь он видит в них больше или он просто хочет видеть больше. Что если мать оказалась неправа, что если Морти в науке случайно, что если это всё, вот это всё, просто чья-то неудачная шутка. Он долго стоит посреди тёмной кухни на одной ноге, упершись ступнёй другой в щиколотку. Потом умывается в раковине, над блюдцем, которое оставил либо отец, либо Саммер, выдыхает, моет его и поднимается наверх. Он проходит мимо родительской спальни, мимо двери Саммер, мимо своей, мимо кладовки, заворачивает за угол, и вот она. Снова такая же белая дверь, как и все остальные. Он снова поворачивает ручку и входит. Ложится прямо на покрывало животом и засыпает без сновидений под стук сердца где-то за левой ключицей.