born to die.

— Ненавижу это всё, — Намджун выбрасывает окурок на землю, хмурит брови и надеется, что сегодняшний день пройдёт быстро. — Плюсую, — Хосок затягивается винстоном, дым будто бы расползается по венам змеёй, особенно после долгого дня в школе. Такая маленькая и губящая зависимость — понимаешь, что это плохая затея, но не можешь остановиться. Звенит звонок, оповещая школьников, что урок начинается. Намджун с Хосоком подружились год назад при весьма странных обстоятельствах. Альфы шли по коридору, столкнулись лбами, оттого что Намджун смотрел на Чимина, а Хосок — на Тэхёна. Переглянувшись, альфы безмолвно пошли курить. Их перекуры превратились в дружбу, крепкую, настоящую, о которой многие мечтают. Альфы не выстраивали дружбу упорно годами, как это принято в мире и их обществе, они просто были другу другу поддержкой и опорой, будто это и являлось их истинной целью существования. — Идём? — спрашивает Хосок, свесившись на перила. — Позже, — отвечает Намджун, увидев двоих омег, которые трусливо бегут за спортзал, служащим курилкой для омег. Он сморит на белокурую макушку, кудрявые волосы, смешно спадающие на лицо, затем Намджун замечает вздёрнутый носик, лучезарную улыбку до ушей, из-за которой глаза превращаются в щёлочки. Он оглядывает хрупкое телосложение омеги, на котором школьная рубашка слегка висит, а тёмно-синие штаны на ремне нелепо свисают. Намджун пытается сердце успокоить, которое отчего-то, уже как год от омеги сердечные приступы терпит. Кажется, терпение однажды лопнет и сердце всё-таки перестанет биться. — Ты посмотри, — шутливо визжит Хосок, имитируя голос господина Хичоля, учителя математики, который любит всех учеников жизни учить, приговаривая всеми любимое и переделанное в насмешливой форме — «А вот в мои времена». Хосок видит, как омеги из карманов достают тоненькие сигареты и прикрывая ладонью от ветра спичками пытаются их подкурить. — Когда он станет моим, я отучу его от курения, — произносит Хосок, поглядывая на серовласого Тэхёна клацая зубами, представляя, на что заменит сигареты. — Отучи, — усмехается Намджун, взгляда с солнечного омеги не уводит, отчего его мрачные будни теперь скрашиваются одним лишь его присутствием, дуновением ветра, который словно тайное письмо приносит альфе его персиковый сладкий запах. Альфа смотрит и перед собой мира не видит. Отчего-то сердце сжимается, расходится в диком ритме и неприятно сжимается, будто сокращаясь в размерах. Чимин — будто бы мелодия в его голове, такая нелепая и простая, сыгранная безызвестным пианистом в глуши Франции, мелодия не всем по вкусу, но Намджуна она задела до глубины души, звучанием клавиш, тихим, еле уловимым послевкусием тоски. Намджун этой мелодией упивается, заслушивает до тошноты и вновь, день за днём, как ритуал, как обыденность, он в голове мелодию незамысловатую прослушивает, вновь сердце разуму проигрывает. Хосок что-то причитает, рассказывает Намджуну о друге Чимина — Тэхёне, Намджун на автомате поддакивает, головой машет, но все слова другом сказанные мимо себя пропускает, усмехается с попыток омеги втянуть в себя убийственный дым сигареты. Мысленно ругает, несмышлёного по-детски наивного омегу, за совершённую глупость. Ведь ему не идёт курить, он не дерзкий и не роковой, он не звезда бурлеска, танцпола, не король города, не пассия гангсты, он — простой. Ангельски-прекрасный, девственно-чистый, несорванная роза без шипов, первое утреннее звучание флейты и последний миг заката. Для Намджуна Чимин слишком. И его это пугает. Он знает, как ненавидеть, презирать, добиваться, желать, но как любить? Он не знает. Подкожно ощущает, но что делать со своими чувствами, терзающими его не одну ночь. Хосок Тэхёна знает чуть ли не с младенчества. Их родители школьные друзья, затем и успешные совладельцы крупного машинного бизнеса. Родители Тэхёна и Хосока буквально с самых пелёнок уже решили, что их малыши будут вместе и создадут прекрасную партию, ну или хотя-бы станут друзьями, повторяя судьбу родителей. Но всё пошло совсем не так, как они планировали. Тэхён стал пинать и гнать от себя Хосока после и словесно малыша альфу обижать, ничем не аргументируя. А затем и Хосок проникся к Тэхёну взаимной ненавистью и малыши перестали вообще контактировать. В детские сады они пошли разные. Только в школу пошли одну, в ту же, где и их родители учились, а вдруг их дети всё-таки смогут найти общий язык. Но и здесь ничего не изменилось, с первых классов Хосок и Тэхён друг друга игнорировали, будто их и не существует. К пятнадцати годам Хосок стал красивым и завидным альфой, стал ходить в спортзал, интересоваться машинами, омегами, стал ухаживать за собой, производя на окружающих невероятное впечатление. Тэхён не желал уступать альфе и по его же примеру самолично возводил себя на пьедестал школьных джунглей. Хосок сделал из себя гордого льва, дикий и величественный, а Тэхён стал подобен лисе, обольстительной, обаятельной, слишком сексуальной. Альфы перед Тэхёном оды распевали, о своей любви кричали, словно павлины перед ним расхаживали, но омега всегда смотрел будто бы сквозь них, принимал подарки, отвечал на поцелуи и ласки, но в душе ровным счётом ничего, кроме одной огромной ненависти к Хосоку, который взгляды острые кидал и губы в омерзительном зверином оскале приподнимал, насмехаясь и упиваясь своим титулом. Тогда Хосок и понял, что что-то не так, чего-то не хватает и где-то он ошибся с самого начала. Ненависть его была принуждённой, словно ответное приветствие, но на самом деле ненависти к омеге не было. Но было что-то другое, что Хосок, уязвимый ядом ненавистью омеги, не мог воспринимать в полной мере. Однажды, на школьной вечеринке в честь дня всех влюблённых огромная куча школьников собрались на вечеринке у одного богатого альфы на даче его родителей, пока те были в отпуске. Музыка играла слишком громко, а алкоголь лился рекой, кто-то обнимался с унитазом, кто-то разгорячённый плавал в бассейне, кто-то танцевал на мини-сцене в гостинной королевских размеров. Тэхён видел, как Хосок сидит на кожаном диване и задумчиво смотрит на пьяные тела, нелепо двигающиеся под песню и что-то непонятное омеге ударило по мозгам, словно удар в спину, словно буйный ветер его гнал в сторону альфы, что-то неизвестное: не пугающее, а волнующее. Он опустошил пластиковый стаканчик с примесью водки и ещё чего-то, что обжигало горло омеги, поправил на себе чёрный топ со стразами, лениво обошел диван, сел возле Хосока почти тело к телу, взглянул на альфу из-под опущенных ресниц, еле улыбнулся покусанными губами, которые в тот вечер уже успел покусать другой альфа, что-то произнёс себе под нос. Омега увидел на лице альфа недоумение. Хосок не понимал, что омега хочет от него и что совершит, он с опаской глаза сощурил, стакан на стеклянный столик перед ним поставил и медленно к омеге лицом потянулся, а Тэхён уже руками обвивал его шею. Никто после того вечера ничего не помнил и никто из присутствующих на вечеринке не заметил, как сплелись в жарком и страстном поцелуе Хосок и Тэхён. Альфа массивными ладонями под топ омеги пробирался, оглаживал изгибы его тела, чуть ли не до крови царапая нежную спину от желания, а Тэхён, оседлавший альфу, тёрся об него своим возбуждением, жадно воздух в себя вбирал, пока альфа оставлял засосы на нежной шее. Минут тридцать они безумию поддавались, себя терзали, мир вокруг себя блокируя, сконцентрировавшись лишь друг на друге. Омега с такой страстью альфу к себе прижимал и обнимал, что Хосок даже спустя полгода на себе его прикосновения чувствует и повторить желает, а его причудливый жасминовый запах где-то глубоко в лёгких осадком осел, не желает испаряться. Тэхён в свою очередь в тот вечер совершил, как ему казалось, самый безумный поступок в его жизни, он пошёл против себя самого же, забыв про необъяснимую ненависть к тому, кого знал с тех пор, как себя помнил. Лишь на утро, в перемешку с диким похмельем и головной болью омега осознал, отчего он так ненавидел альфу. Потому что всю жизнь тянулся к нему, но не смел это принимать. Ему легче было его ненавидеть, чем любить. И тогда Тэхён обещал себе, что никогда не позволит Хосоку завладеть его сердцем. Потому что такие как он — разбивают сердца, а такие, как Тэхён — отдают сердца без возврата. У сказки Тэхёна будет счастливый конец, без Хосока, без боли и слёз. Тэхёну после той вечеринки долгими неделями снились странные сны, от которых по утрам сердце в пятках болезненно ныло, а лицо было опухшим из-за слёз, видимо, омега плакал во сне, сам себя царапал ногтями, волосы рвал. Он видел одно и тоже — видел Хосока, который на огненной арене стоял в блестящих доспехах, с чёрными, как смоль волосами, но алыми от злости глазами, на лице его были сотни рубцов и шрамов, а губы сомкнуты от недовольства, альфа держал в руках меч с гравировкой, а напротив него омерзительный грубый альфа в мехах стоял, которого Тэхён во сне почему-то ненавидел. Та ненависть к неизвестному альфе во сне и рядом не стояла с той, которую Тэхён чувствовал в жизни к Хосоку. Во сне он ненавидел альфу, который мог причинить вред Хосоку. Он стоял на трибунах, облачённый в белые меха до пола, а волосы его были собраны в тугой высокий хвост, украшенные бриллиантами и золотом, на запястьях кольца и браслеты, которые были для омеги слишком тяжёлыми, на шее ожерелье из рубина, будто бы душило его. — Прошу, господь милосердный, — шептал в унисон омега и во сне и наяву. — Спаси моего короля, убереги от опасности, потому что без него мне не жить, — на издыхании произносил в отголосках двух миров. И после Тэхён видел будто бы хорошо смонтированный трейлер, фильм: началась бойня, звуки стали оглушают омегу, он за сердце хватается, на ногах ватных приподнимается, сразу картинка сменяется, он видит себя и Хосока в замке из стекла разноцветного, видит счастье у себя в руках в пелёнках, видит как Хосок у его ног в поклоне стоит, просит с войны дождаться, после видит, как кровь песок обагряет, белокурый альфа наземь падает без головы. После опять резкая смена картинки: видит как Хосок на вороновом коне, а сзади него многочисленная армия, вся в крови и с изуродованными лицами, а сам омега у ворот замка высокого и светлого вновь облачённый в светлые одеяния альфу встречал с оттенком грусти на лице. Видел, как его израненное тело к себе прижимал, как все шрамы исцеловывал, в любви клялся, обещал быть его домом, а измученный Хосок в его руках себе позволял быть беспомощным, омегу руками-оковами обнимал, сердцебиение выслушивал, понимая, что до конца своих дней в окопах и грязи войны проведёт, как изнемождённая от голода собака, лишь бы его омега в безопасности был, лишь бы его нежный мальчик всё так же на него с любовью смотрел, позволял бы к себе прикасаться, воровать нежность, поцелуи. Измученный снами Тэхён вставал словно ужаленный с кровати, не понимая, где он находится и что с Хосоком, что с его альфой, после себя отдёргивал, понимая, что это был сон и Хосок вовсе не его альфа. Непонятная грусть им овладевала, непрошенные слёзы подступали, показывая ещё свежие картинки облачного счастья во сне, который казался ему правильнее всего его мира, в котором он живёт. Где-то там во сне он был счастлив, сквозь века сказочного мира у него был дом в руках его альфы в облике Хосока. А сейчас — он смотрит в зеркало, но себя не видит, видит куклу, красиво сделанную, не мастером, а им самим же, его собственными руками, на кукле мишура струится из богатства, шика и лоска, с некоторыми приправами дерзости и глянца, красиво одетую в брендовые тряпки, с дорогими сумками в руках и золотом на руках, но отчего-то несчастливую, с якорем ненависти на шее.

***

— Чонгук! Альфа медленно, почти вальяжно на резкий неприятный голос поворачивается. Оглядывает рыжего омегу с ног до головы, фыркает и к нему на встречу идёт. — Юно, — тянет с толикой усталости Чонгук, рыжую прядку пальцем небрежно цепляет. — Совсем недавно обрёл статус школьного короля, а гордости в тебе — утонуть можно, — накрашенные алой помадой тонкие губы раскрывает, пытаясь быть соблазнительным. — Что тебе нужно, Юно? — игнорирует колкости омеги Чонгук, почти не моргая спрашивает. — Или всё та же потребность: обрести законное место подле короля? — видит как омега багровеет от злости. Юно знаменит тем, что он всегда жаден к деньгам, власти, статусам. Сам омега из небогатой семьи, родители упорно трудятся на ферме и пытаются дать единственному ребёнку всё самое лучшее, но и сами не заметили, как избаловали омегу, взрастили в нём все самые отвратительные человеческие качества. Юно любит быть в центре внимания, звездой вечеринок, первым во всём, быть на вершине, соответственно, и быть с королём. Чтобы все остальные омеги ему завидовали, чтобы знали, что самый лакомый кусочек торта достался именно ему. Омега ничего не отвечает, в упор смотрит, но не находит ответа, потому что всё верно. Всё именно так, как и сказал альфа. Что же плохого в том, чтобы быть честным с самим собой и со всем миром? Жизнь прекрасна, согласен Юно, что он делает, он делает лучше всех. — Уложи меня этой ночью в шелках и бриллиантах, как одного из тех, кого ты до меня пробовал, — шептал он в порыве страсти своим любовникам. Это его путь, он не побрезгует ничем. Если надо упасть ещё ниже, он упадёт, если надо своё нутро перешить, он это сделает, потому что омега знает лучше остальных, что мир требует от него и что он готов предоставить взамен. Деньги, золото, бриллианты, статус, дорогие авто, квартиры, пентхаусы, — это всё имеет для него ценность, это то, что никогда его не предаст, и то, что ему необходимо больше, чем любовь. У него под рёбрами выбито красивыми тоненькими буквами — Money Power Glory. Как его девиз, кредо, мотив жизни, слоган, что угодно, то, ради чего он живет. И никто не смеет его упрекать, потому что Юно честен со всем миром и с собой, знает, что все в душе подобно клоунам скрывают под масками свою истинную сущность, не являясь теми, кем они являются. Юно — воплощение своих демонов, курируемый своими демонами, полностью отдавший душу своему внутреннему голосу, не желающий отказывать себе ни в чём. Юно — один из тех, кто мог бы быть отличным оружием в руках плохого человека, тот, чьё сердце не смеет тревожить насущные проблемы о благопристойности и лжечестивости. — Да, — коротко отвечает омега Чонгуку, не отрывая от него взгляда, не отнекиваясь. Эта честность Чонгука на секунду коробит, на секунду обескураживает, но не удивляет. Если Юно это нужно, то Чонгук и не против ему дать. Ведь Юно получит статус, а Чонгук его тело. Всё честно.

***

Школьная жизнь идёт своим чередом в богом забытом местечке, где установлены свои законы и правила джунглей бетонных стен. Школьная свита образована. У пьедестала стоит Чон Чонгук, подле него самоназванный король Юно, который словно коршун кружит вокруг своего альфы, подле Чонгука его друзья, коих он часто на перекуре встречал, но звать друзьями стал только после того, когда на альфу исподтишка напали парни из соседней школы, а Намджун с Хосоком помогли Чонгуку отбиться и не упасть в грязь лицом, сохранить статус и корону не потерять. После того случая альфы стали часто вместе зависать, Хосок со своим спорткаром, который ему подарили родители, но авто не приспособлен попросту для здешних дорог, Намджн с пивом, а Чонгук с коньяком и Юно, чему омега не мог нарадоваться. Первое время альфы с Юно приходили к Хосоку и проводили ночи и вечера. Никто в школе из омег не смеет подходить к Чонгуку, ведь после даже секундного взгляда на его альфу, шавки/друзья Юно ловят омегу в туалете и макают головой в унитаз. — Вот твоё место, сука, — всегда твердит Юно несчастным омегам, которые долго ещё будут отмываться от позора. Тэхён кажется еще больше стал ненавидеть Хосока, но лишь за то, что тот в его снах омегу терзает. Он перекрасился в тёмно-коричневый, волосы стали немного длиннее, а альфе голову снесло окончательно. Тэхён станет его омегой, неоновой вывеской день и ночь у Хосока в голове. Но видя полный ненависти взгляд омеги и абсолютное безразличие, Хосок забился в угол обессиленно, не понимая, что ему делать и как к Тэхёну подобраться. Лишь ходит вокруг него и приглядывает, чтобы никто не смог на него позариться. — Чимин нашёл себе друга или парня, — вопил во весь голос Намджун, размахивая руками как обезумевший, пьяный и грустный он Хосоку и Чонгуку жаловался, пока те во весь голос над ним смеялись такие же пьяные. — Чё вы смеётесь?! Я бы на вас посмотрел, если бы ваши омеги нашли кого-то там, — Хосок почти за сердце схватился, не желая даже представлять эту картину, а Чонгук, вспомнив Юно ответил краткое — похуй. — Но он то не твой, — подмигивает Намджуну Хосок, цокая. Намджун на пару минут задумался, алкоголь его конечно раскрепощает, но мыслить здраво не позволяет. — А почему он не мой? — удивлённо спрашивает Намджун. — Потому что ты дебил, — до слёз смеётся Хосок, Чонгук в тихушку улыбается. Намджун расхаживает по периметру полупустого гаража его отца, в котором только самодельный диван из старых шин и покрышек, один низкий столик без одной ножки и лампочка висящая с потолка. — Что мы знаем о нём, — дискуссирует о друге Чимина Намджун. Хосок тяжело вздыхает, а Чонгук отпивает из бутылки пиво. — Он из параллельной группы, отличник класса, о, и ещё он очкарик. — Плюс ко всему, он местный лох, — разводит руки в сторону Намджун, будто произнёс давно известную, но забытую истину, содержимое бутылки разливает на подобие пола из бетона и песка. — И чё? — спрашивает Чонгук, смотря в телефон, в котором уже шестьдесят семь пропущенных от Юно. — Кстати, где твоя принцесса? — коверкает последнее слово Хосок. Хосока и Намджуна воротит от Юно, но Чонгуку об этом не говорят, ведь это его выбор и его решение. — Не пожелала находится в грязном гараже, — разводит руки в стороны Чонгук. — Ему больше по вкусы клубы да рестораны, если тебе нужен он, забирай, — говорит Чонгук Хосоку. — Я ведь не настолько богат, чтобы каждый день возить его в клубы, а если узнает, что я по ночам подрабатываю в китайской забегаловке, так вообще сбежит, сверкая пятками. Хосок перекрестился. Юно ему в страшных снах снится. — Так брось его к чертям, пусть дальше прыгает по членам. Зачем он тебе? — друг друга перебивая орут Намджун и Хосок. Чонгук смотрит на друзей как на дураков и те сразу замолкают, вспомнив, что не особо то и легко найти доступного на всё готового омегу в их дне численностью примерно пять тысяч человек, где большая часть люди преклонного возраста.

***

— Как же я люблю эти тихие вечера, когда нет людей. Мне нравится когда никто не может залезть ко мне в душу, когда всему миру я безразличен, когда я сам наедине с собой, когда я не пытаюсь скрывать своё состояние под фальшивой улыбкой, от которой лицо временами болит. Я слушаю Ludovico Einaudi — Una mattina, прикрываю глаза, налитые свинцом, и вижу себя со спины, передо мной хвойный лес после дождя, тусклое небо, почти серое, в руках у меня рюкзак, а сам я одет в клетчатую, старую, но удобную рубашку. Я медленно шагаю вперёд, обхожу камни, вдыхаю приятный запах леса после дождя, поднимаю голову, вижу птиц, вижу, как тучи сгущаются. Я счастлив. Отчего-то в последнее время мне стало комфортно находится одному, не сказать, что я всегда был интровертом, я любил гулять и веселиться с друзьями, но с возрастом стал чувствовать себя хуже эмоционально. О своей боли я не мог делиться ни с кем, попросту из-за того, что меня не понимали, а я не мог понимать их. Мои стены увешаны моими рисунками, в которых изображён я в разных проекциях, возрастах, состояниях. Мои полки забиты книгами, в которые я ныряю словно в другой мир, но после обратно возвращаюсь, опечаленный и немного растерянный. Читатели, в чём же суть моего монолога? Не бойтесь одиночества, иногда одиночество — панацея, возможность побыть в своём мире и отдаться исключительно себе, не растрачивая себя на других. P.S. хорошо одевайтесь, в последнее время похолодало. Юнги публикует пост в свой блог, который он ведёт уже год. Там почти три тысячи читателей. Он закрывает ноутбук, по привычке включает музыку на своём старом плеере, надевает капюшон и всовывает наушники в уши, надеется, что контактировать с кем-либо сегодня не придётся. Юнги любит свой блог, работает над собой в плане более красочного и легкодоступного текста, а также и мотивирующего смысла его постов. Он себя в блоге не показывает, но читатели дали ему имя — Юн, сокращённое от Юнги. Затем омега и переименовал свой блог — записки Юна. Вести он блог стал совершенно случайно. Когда ему до боли хотелось с кем-то поговорить, разделить ненавистное одиночество ещё тогда, год назад, но друзей не было, а близкие попросту не поймут. Он выводил медленно ночью текст, который имел страниц десять, но в этом тексте была вся его годами накопленная и утрамбованная боль. Не оставив ни одного хэштэга, он лишь добавил песню So Far, с горящими в его голове строками —так далёк от того кем я был, — и его письмо нашло отклик. Пару человек подметили в боли Юнги и свою боль, а после несколько человек написали слова поддержки, некоторые репостнули. Так и родилась электронная «книга», которая ежедневно пополнялась новыми короткими мыслями и переживаниями. Если сравнить самое первое и последнее письмо, Юнги отмечает, что ему стало на всё плевать. Ему уже не одиноко и не больно. Его ничего не волнует, ничего не ранит, ему хорошо. Он с каждой изречённой мыслью трамбовал её в кирпич, после, по одному выкладывал вокруг себя, а после понял, что так делает каждый человек, обустраивает вокруг себя крепость. Он учится в старшей школе для бедных, точнее, так её называют в его пригороде. Есть две школы — одна для бедных, которая находится на попечении государства, для многодетных и малоимущих семей, и частная школа, куда, соотвественно, ходят те, кто могут платить ежегодные взносы во благо школы. Родители Юнги обычные фермеры. Несколько коров, овец, коз, пару акров земли и маленький домик на земле подле озера, не квартира в центре пригорода, где хотя бы есть фонари и лавочки для того, чтобы вечерами сидеть и болтать с кем-либо. Вокруг их домика деревья и кусты, чуть дальше курятник и возле деревянного строения ещё одно для скота. Юнги привык вставать в пять утра вместе с родителями для того, чтобы им помочь, проверить хозяйство, налить чистой воды и всех покормить, кроме того у Юна имеется собака, для которой отец Юнги сделал будку во дворе, хваля сына за то, что принёс в их дом собаку, ведь он будет отличным сторожевым псом и уберегать хозяйство от хищников, но его лабрадор, которого Юнги назвал Пупи, был самым добродушным в мире животным, который любил вместе с омегой на солнышке понежится, да за курами побегать. У Юнги есть ноутбук, которому лет десять, он работал на него три месяца в местной торговой лавке летом, но и тех денег ему не хватало, тогда его родители сделали сыну подарок и доложили нехватающих денег на гаджет, мотивируя сына тем, чтобы он хорошо учился и пользовался ноутбуком в благих целях. Это, кажется, был его самый счастливый день, когда он впервые мог смотреть разные фильмы, видео, слушать любую, какую ему захочется музыку, не бегая к соседям на вай фай. Юнги был безмерно благодарен любимым родителям, работал после школы в кофейне месяц до полуночи, а родителям врал, что гуляет с друзьями или готовится к экзаменам. Он заработал неплохие деньги, которые покрывали половину стоимости ноутбука, всё благодаря его приветливости и льстивости, благодаря которым покупатели оставляли щедрые чаевые. На эти деньги он купил папе хороших новых вещей, которых он не мог себе позволить лет пять, а отцу новые рабочие инструменты для строительства, ведь старые уже полностью испортились, а новые были ему как раз кстати, ведь его отец подрабатывал строителем и частным мастером, делал ремонты, что-то латал и чинил, благодаря этим деньгам семья и выживала. Родители Юна были горды за сына и расплакались, словно дети. Они воспитали сына правильно. Они дали ему самое нужное — любовь, и эта любовь к ним возвращается с двойной силой. Родители всегда учили его, что жизнь не сказка и многие проходят через трудности, с самых малых лет ему повторяли — терпи, не плачь, не проси, будь послушным. Произносились эти слова не со злобой, а с поучением и Юнги понимал своих бедных, измученных работой родителей, понимал, что их семья беднее других, когда видел других людей, более хорошо одетых и не зажатых, каким привык быть семилетний Юнги, слоняющийся словно тень по центру пригорода. Юнги не имел права ненавидеть или винить в чём-либо своих родителей, ведь в их бедном районе так много семей, где родители пьют, употребляют наркотики, а дети ходят по дворам и попрошайничают или и вовсе умирают голодной смертью. Родители Юна безграмотные, еле закончившие школу, но трудолюбивые и любящие сына всей своей душой, готовые с себя рубаху снять последнюю, лишь бы сын имел в чём ходить. Отец порою груб на высказывания, порою не понимает сына, иногда кричит и оскорбляет, иногда выпивает, но семью любит. Папа Юна слишком простодушный и доверчивый, можно сказать даже глупый. Если ему сказать, что к земле приближается астероид, он поверит. За простодушностью скрывается огромное волнение за сына и мужа, целая гора добродетели и светлости помышлений. Глуп, словно лань в зубах у хищника, но открыт всему светлому и доброму, по христиански живёт, так-же и умрёт, не солгав и не причинив никому вреда. Юнги совсем на ребёнка похож, невысокий, чёрные неряшливые пряди, вечно избитые колени и ссадины по всему телу, синяки, иногда размером с кулак, что даже тоналка не скрывает, карие глаза цвета горького шоколада, он вечно с музыкой по тёмным тропинкам шагает, старые наушники уже хрипят, но мелодии Юн наизусть знает, иногда словно пианист руками в воздухе будто по клавишам проходится. Омега мечтал когда-то играть на пианино, сначала научиться простые мелодии играть, а после свои чувства в нотах выражать. Мечтал. Юнги вышел на безлюдную улочку, минует старую заправку, капюшон, сдуваемый ветром поправляет, почти подпрыгивает в такт мелодии, такой приятной для ночи и такой загадочной для него. Затем мелодия заканчивается и начинается Una mattina-Ludovico Einaudi и омега клянётся, что это самое прекрасное, что ему когда-либо довелось услышать. Сильный ветер длинные прядки волос вздымает в разные сторону, а омега глубже воздухом затягивается, словно сигаретой. Он дальше медленно идёт на ночную смену в кафе, до смены ещё минут десять. Юнги слышит ревущую скрипку, слышит, как рояль почти колокольчиком звенит и мурашки по коже бегут. Он наслаждается. Этот вечер надолго останется в его памяти как один из тех, когда душа и разум в гармонии живут, омегу не терзают, мыслями и чувствами не отягощают, ему лишь хочется танцевать, как балерина на сцене в свете прожекторов, неяркий свет его озаряет в белом, он на пуантах руки вверх поднимает, делает прыжки в воздухе, словно парит, затем низко к полу в поклоне опускается, а в ушах звон аплодисментов. У Юнги могут отобрать дом, деньги, мобильный, его призрачную красоту с ледяной изящностью, могут лишить его будущего, музыки, чего угодно, но никто и никогда не лишит его возможности мечтать. Находясь даже на краю пропасти, даже летя вниз с обрыва, на предсмертном одре, на больничной койке, на земле раненым и избитым, он будет мечтать о исцелении, о крыльях, о реинкарнации, о спасении, он будет мечтать, верить и надеяться. Потому что это то, чего у него не отнять. А пока мелодия ещё не закончилась, он позволяет себе ещё немного помечтать, принимает со сцены букеты от поклонников его танцев или преподает своим ученикам, как самый великий пианист в мире, затем Юнги меняет свою роль, рисует картины, полные чувств, с красочной историей и техникой выполнения, затем он животных спасает, выхаживает, после великий врач, которому люди обязаны своей жизнью. Ещё немного, ещё чуть-чуть. Пока солнце не рассвело, пока дверь кафе не перед его носом, пока работа не началась, мелодию на повтор и в такт клавишам парить по исшарканному тротуару. В этот момент Юнги любит жизнь. О, Юнги любит размышлять о жизни, точнее, о её смысле. Но чем больше он думал о смысле, тем больше он приходил к выводу, что жизнь бессмысленная штука. В ней так много горя и печали, нищеты, бессмысленных смертей, измен, предательств, что голова кругом. Каждая песня поётся о любви или о том, что стоит идти вперёд, уметь прощать, побеждать невзгоды. Каждая книга и фильм повествуют о трудностях жизни и о том, что их возможно превозмочь, только они часто утаивают то, что после трудностей становишься другим человеком, перекраиваешь своё нутро под окружающий мир и учишься искать ценности и мгновения счастья там, где ещё пару лет назад не желал никогда находиться, а идти совершенно иным путём. Да, это так пугает Юнги. Жизнь для него нечто пугающее и отталкивающее. Его заботит то, кем он станет, что он выберет, по какому пути пойдёт, кого встретит и как его это изменит. Омеге очень хотелось бы встретиться с самим собой пятидесятилетним, поговорить и узнать, что с ним произошло, и как он это превозмог. Юнги уверен, что услышал бы от себя будущего — Жизнь трудна, мой милый и ты скоро это узнаешь. Страшно до трясучки. Как хорошо было бы уметь останавливать время или прокручивать определённые мгновения столько, сколько тебе захочется. По щелчку пальцев остановить время, убежать куда-нибудь, перекурить, обдумать, успокоиться, а после вновь вернуться и решать проблемы. Но, увы, так не бывает, и есть всего один шанс, который в конечном итоге имеет череду последствий. Быть может любовь смысл жизни? Но как то в неё не особо вериться. Точнее, он знает что она есть, но она такая примитивная и простая, что ею можно словно пластилин из стороны в сторону, переделывать и играть как вздумается. Но Юнги мечтает о той, которая неощутима и неосязаема, на слух словно самые звонкие клавиши и порывистое звучание виолончели, на запах неповторима и непередаваема, она витает в воздухе, парит над тобою. Бездумна, азартна, неповторимая и роковая. Если выбирать, то Юнги мечтает встретить того, кто любил бы его до одури, до беспамятства, запредельно для нашего мира и непостижимо для всех грядущих времён, которая превосходит все известные культовые истории любви, без плохо конца, конечно. Но если уж и конец плохой его любви придёт, так он все вокруг себя с лица земли сотрёт, пепел лишь оставит. Быть может счастье в семье, деньгах, животных, путешествиях? Он представлял так много исходов своей жизни, так много видел в своих фантазиях и грёзах, что ему порою казалось, что он проживал сотню жизней. Он был врачом, педагогом, обычным фермером, джазовым певцом, был и королём. Он был в разных эпохах, в разных обличиях, только с одной и той же душой. Не находил он счастья в своих обликах, лишь приходил к мысли, что счастье должно быть внутри, в душевной неподвластности житейским бурям, в силе в руках. В моменты внутреннего армагеддона в железности своих мыслей и суждений, непоколебимой верности своим родным и близким, в нужности и необходимости кому-то там, будущему. Юнги думает, что когда встретит того самого, они, должно быть, будут уже с перебитыми сердцами и ранами, измученные и обессиленные, необходимые друг другу как пища и вода, как вековой порядок дня и ночи они станут друг другу луной и солнцем, связанные тугой красной нитью во веки веков. Когда их спросят, стоя перед лицом Господа, готовы ли вы взять друг друга в мужья, делить счастье и горе на двоих? Они ответят со всей душой — да. Не громкое, а тихое, которое будет осязаемее колец на пальцах и нужнее спасательных кругов в открытом море. Он вышагивает по тёмному переулку полупустого городка, слушает такую значимую для него мелодию, благодаря которой он умеет мечтать, представляет себя на троне. Если бы он мог стать королём, он хотел бы стать хорошим королём, которого бы любили за его хорошие поступки, который принёс бы в жизнь холодного королевства добро и свет. Омега опять замечтался, уже видит красивую картину, словно фильм, видит холодный неприступный замок и снега, видит северных волков и видит короля. В тёмных одеяниях, аура вокруг него слишком пугающая, а Юнги слишком хрупок и раним, он словно заморская птица, что тает без тепла и в холодном королевстве стали его ждёт верная гибель. Последнее, что видит Юнги, прежде, чем прислониться к стене испуганно — себя у венца с альфой, а рядом с ним — двое детей. Это было словно видение, но точно не фантазия, словно утерянное воспоминание. Отдышавшись, омега мысленно прочитал молитву, посылая богу, надеясь, что не сходит с ума. Успокоив дыхание, он вынимает из ушей наушники, в двадцати метрах уже виднеется неоновая вывеска кафе, где он работает. Он проходит по узкой тропинки меж двух четырёхэтажек, нехотя поворачивает голову на неприятный и пугающий звук, будто что-то с особой жестокостью и силой пинают, слышны отборные маты и болезненные вскрики. Альфы. Чувствуется в воздухе запах пота, жестокости, крови и сломленности. Да, у сломленности есть запах. Юнги это знает. Сломленность имеет запах сожжённой полыни. У сломленности вкус крови и гнили. Юнги знает, что такое сломленность. Он был сломлен слишком часто, чтобы забыть это чувство. Он прячется за углом кирпичного дома, снимает капюшон, боязливо высовывает голову и видит как трое альф пинает несопротивляющееся лежащее на земле тело, которое способно лишь рычать и прикрывать лицо. У Юнги сердце замирает, после ловит панические атаки и где-то падает под ногами. Страшная картина. Но совсем неудивительная для их городка, где подростки воюют друг против друга из-за школ, словно Монтекки и Капулетти из-за своих фамилий и принадлежности. Юнги в лунном свете узнаёт альфу из его школы, он на год младше и больше всех ненавидит богатеев из платной школы, обещал, что перережет им глотки во сне. Омега в растерянности, он не знает, что ему делать, вмешаться и спасти того кого бьют от скорее всего неизлечимых увечий или даже смерти, но при этом навлечь на себя гнев альф из его школы, ведь ему этого не простят, или просто уйти. Если Юнги вмешается, то его будет ждать школьная жизнь изгоя. Опять. Сейчас это называется буллингом, раньше это называлось невидимым клеймом. Даже в школе для бедных существует несправедливость и жестокость. Ему было лет десять, почти одинадцать. Он просто решил отмыть парту его одноклассника, которую изрисовали мелом и маркерами, решил помочь в его нелёгкой борьбе против жестоких правил школы. На следующий день его парта была изрисована ещё хуже и закидана мусором и использованными носовыми салфетками. Ему никто не помог. В ответ услышал лишь — лучше бы ты не лез. Тот, кому он помог, не помог ему в ответ. Он лишь был рад, что клеймо неудачника с него снято. Только Юнги не знал, что тот, кто помогает лузеру, перенимает эстафету и сам в итоге занимает низшее звено в цепи. Терпел, когда его заставляли на коленях просить прощения за свою никчёмность, терпел, когда его завтрак ему на голову выливали в школьной столовой, терпел, когда волосы отстригали. Терпел. Потому что не было выбора, никто к нему не лез и никто не пытался остановить насилие над омегой. Родителям он лишь врал, что упал, ударился, повздорил, а те ему верили, не видя, как сын разлагается, как кусок мяса под палящим солнцем. Всё закончилось тогда, когда старшеклассник хотел позабавиться и маленьким складным ножиком провёл полоску на руке. Юнги терпел всё, но свою кровь он не позволит пускать никому. Встав резко с земли он одним ударом уложил двоих омег, после наступил самому главному затейнеку издевательств на грудь и бешеным взглядом смотрел ему в глаза, кричал, что убьёт его. С тех пор клеймо с него было снято. Трусливые жалкие псы, как и ожидал Юнги. Тогда он впервые и почувствовал в себе силу. Животную и опасную силу, которая рвёт и мечет, свою кровь не позволит пускать шакалам. Та сила, которая в его груди магмой течёт, которая в руках все вены разрывает, кровь бурлить заставляет, а глазные яблоки соком наливаться. Он ту силу никогда не забудет. И с тех пор никогда не чувствовал. Но сейчас, видя, как бьют лежачего, он чувствует как кулаки сами по себе сжимаются, а в ушах звон все мысли перекрывает. — У меня есть сила, — шепчет он себе, рюкзак на землю скидывает. — У Меня есть сила, — из-за угла выходит. Ещё невидим для альф, но уже слышит как сердце слишком громко стучит. У МЕНЯ ЕСТЬ СИЛА. Орёт его подсознание. Хрупкий на вид омега в белой майке и чёрных драных джинсах буквально влетает в толпу пинающих одного. Он как безумный орёт и кулаками махается из стороны в стороны, надеясь кого-то задеть. Ногтями лицо одному расцарапывает, отчего тот пугливо к стене отходит, лицо руками прикрывает. Не замечает Юнги как земля под ногами уходит и его словно щенка за ворот майки поднимают, смотрит и видит глаза бешенные. Он узнал альфу. Ли Юонг. Один из местной шайки его школы, которому дозволено почти всё. Из своей школы он никого не трогает, но из школы для богатых устраивает ад на земле. Юнги попал. Попал по крупному. Вступился чёрт знает за кого. Блять. — Я знаю тебя, дрянь, — грубым басом ворчит Юонг. — Ты знаешь за кого вступился? — плюёт в сторону полуживого тела на земле. — Ни тебе, ни мне, никому не дозволено творить насилие — вторит уверенно Юнги. — Эта тварь таких, как мы, презирает, с высоты на нас смотрит, — не слушает альфа Юнги. — Мне конец, — думает омега, уныло шмыгает носом, цепляясь за татуированные руки Юонга. — Или ты его подстилка? Любовнички? Решил любимого спасти? — Юонг громко хохочет, отбрасывает Юнги к телу на земле. Юонг бьёт коленом Юнги в лицо, разбивает нос и губу. Затем хватает Юнги за волосы и Чонгука, притягивает их к друг другу. — Ну же, целуйтесь, любовнички. Юнги впервые смотрит на альфу, видит полный сожаления взгляд из-под опухших век с стекающей крови со лба. Чонгука тоже хватают за волосы, заставляя вскрикнуть от боли. А Юнги ёжится от страха, отчего-то сразу руки к альфе тянет, будто бы пытаясь отнять хоть мизерную долю его боли, на себе пережить. Чонгук смотрит на глупца, да ещё и омегу, который не в том месте, не в то время оказался, решил героем побыть, спасти его. Чонгук внутри себя смеётся, в полумраке не видит почти лица омеги, но очень хочет. Запечатлеть этот момент. Замечает лишь крохотный носик и некрасиво стекающую из носа кровь. Ублюдки. Альфам непристало трогать омег. Но эти — не альфы. Эти — будущие бандиты, которые вскоре сядут или за грабёж или ещё что похуже. В боку у Чонгука очень болит и в ушах звон стоит, опухшие от синяков глаза ничего не видят почти, но запах омеги он ощущает. Запах природный смешанный с страхом. Цитрус, что-то похожее на апельсин, но не апельсин, острее и жгучее, возможно лимон, лайм. Необычный запах для омеги, такого он ни разу не встречал. — Целуйтесь же, — кричит главный, усмехается, скалится, ботинком вновь бьёт в бок Чонгуку. — Юонг, может хватит? Если эти коньки отбросят? — шепчет Юонгу один из тех кто за его спиной стоят. — Зассал от страха? — злобно Юонг говорит. Альфа сразу замолкает. Чонгук ничего не говорит, не двигается с места, крик в себе душит. Юнги мягко рукой мокрые и грязные волосы Чонгука с лица убирает, затем нежной ладонью его щеки касается. Юнги думает, что они могут сегодня умереть. Вполне логично, необузданная агрессия плюс абсолютная безнаказанность в их пригородке равно смерть неповинных. Простое уравнение на тот свет. — Поистине, человек — это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.* — мягко произносит каждое слово, почти шёпотом, только Чонгуку. Цитирует то, что въелось в его память из прочитанных им монологов великих авторов. Он убирает прядку за ухо альфы, затем медленно к нему на четвереньках подползает, всё ещё удерживаемый за волосы, мягкими губами к нему льнёт, своим горячим дыханием опаляет разбитые губы Чонгука. Их поцелуй с привкусом крови, жалости и борьбы расстворяет боль обоих. Чонгук отвечает, шеи касается своей рукой грязной и чувствует на кончиках пальцев мурашки, бегущие по телу омеги. — Расцепите их, — вопит разъярённый Юонг. Затем плюёт в землю с отвращением. — А всё по сути верно, жалкие — с жалкими, вы же конченные, должны держаться вместе. Юонг смотрит на Чонгука, прокручивает в голове, что бы ещё сделать. — А ты себя в зеркале видел, тупица? — сплёвывает кровь на землю Юнги, встаёт с земли, привлекает внимание альфы. — Молчи, — к нему тянет руку Чонгук. — Кусок дерьма, который читать еле умеет, самоутверждаться лишь за счёт других, да ещё и нападаешь исподтишка, трое на одного? Ну ты и падаль, — Юнги берёт удар на себя, потому что знает, что альфа больше не выдержит избиений. — Посмотри на себя, уродом родился, уродом и сдохнешь, — не успевает договорить, как Юонг с правой бьёт его по лицу, омегу к стене отбрасывает, Юнги ударяется затылком об кирпичную стену, медленно сползает на землю, оставляя за собой кровавый след. Юнги отключается и единственное что слышит — это хриплый голос того самого, за кого он вступился  держись, скоро будет скорая, умоляю, держись. Юнги усмехается, ведь альфе самому нужна помощь. Глаза прикрывает, а дальше всё как в тумане, туман сменяется сном. Красивым местами, полным чувств, королевств и королей, княжескими уборствами и традициями. Видит холода, снега, возвышающиеся к небесам, голые ветки деревьев и себя израненного и побитого, как сейчас. Но сейчас морально не больно, а во снах душа разорвана в клочья и, кажется, что нет спасенья, кроме испить яду.

***

— Ну здравствуй, — волосы назад зачёсывает Намджун. — Я всегда думал, что проще сказать всё как есть, на выдохе, не думая головой. А сейчас тебя вижу и понимаю, что с тобой надо сто раз подумать, правильно подобрать слова. Ведь каждое моё слово может тебя ранить. Нет, не подумай что ты словно стекло хрупкое, я уверен, ты многим фору дашь, просто, АААААА… — вопит Намджун. По зеркалу ударяет кулаком, отчего то трескается. — Кончай ломаться, Ромео, — откровенно надсмехается над другом Хосок, наблюдающий уже минут десять за терзаниями и спектаклем друга перед зеркалом. — Просто подходишь, говоришь — ты мой, хватаешь за руку, за собой ведёшь, к стене прижимаешь, всем даёшь понять чей он, на плечо закидываешь и всё. — Ты Тэхёна и Чимина не путай. С Тэхёном может и сработает, а к Чимину подход нужен. Намджун видит в отражении грозный взгляд друга и сразу поворачивается, поднимая руки, будто бы сдаваясь. — Не, не, не, друг, я ни в коем случае не оскорбляю твоего омегу. Просто Тэхён — он такой, он роковой, он звезда, невероятное творение. В алмазах и софитах бы ему жить, повсюду сверкать и любому день одной своей улыбкой скрашивать, — Намджун замечает как мышцы лица друга расслабляются. — Только тебе придётся всем морды бить, ты же не стерпишь ни единого взгляда на твоего омегу, а омега твой не стерпит ограничения его свободы. — Не стерплю, — твёпдо говорит Хосок. — А Чимин другой, он нежный, я вижу его в роли примы театра, где он нежного лебедя исполняет, я вижу его с ребёнком в руках, а вокруг него бдуто бы сияние, я боюсь его осквернить собой, — мрачнеет Намджун. — Боюсь, что он меня отвергнет и не примет. — Знаешь, — после минутного молчания говорит Хосок, — папа говорил мне, типо, каждому каждый, каждой твари по паре. И не важно, какого вы пола, какой нации, какие у вас взгляды на жизнь и какая внешность, если вы были одним целым в прошлой жизни, то будете и в этой. Я чувствую своим нутром, что Тэхён был моим во всех моим прошлых жизнях, так проверь и ты свою догадку. Не может же быть это просто так, посмотри на себя, — он Намджуна к разбитому зеркалу разворачивает. — Да любой омега готов ради тебя на всё, любому ты только подмигни и они перед тобой табунами, но тебя тянет только к нему одному. Говори, что хочешь, но я чувствую, что вы созданы друг для друга. А ты чувствуешь? Намджун смотрит на разбитое отражение себя и видит картину, которую никогда бы не желал видеть. Мимолётное, миллисекундное видение: его Чимин бездыханный и нагой на кровати, и сам Намджун в доспехах у этой кровати, а по лицу слёзы кровавые. — Должно быть, уже с ума схожу, — думает Намджун. — Я чувствую, что он мой. Предназначен только мне, создан лишь для меня и единственная моя роль в этой жизни — служить ему. — Ой, братан, тут ты загнул, — смеётся Хосок. — Рыцарем себя не делай, омега всё-таки место своё должен знать, — Он его под плечо выводит из гаража, к своей машине ведёт, они уже опоздали на два урока. — Как крикнул раз «Ты никуда не пойдёшь!» и он слушается, или — «Молчать, омега!» Намджун бровью презрительно обводит профиль Хосока. Зная Тэхёна, скорее Тэхён будет Хосоком курировать, чем наоборот. Мысленно уже ждёт не дождётся, когда эти двое примут свои чувства и смогут создать убийственную флюидную бомбу.

***

— Ещё раз, Тэхёна-а, почему мы сегодня школу прогуливаем? — неловко венок из одуванчиков плетёт Чимин. Его волнистые длинные волосы спадают на лицо, щекочут нос. — Потому что мы должны хотя бы раз в жизни это сделать, — врёт Тэхён. Они лежат на лугу в километре от школы за огромным горбом. Скрытые от всего поселения и школы в том числе. В пол километре лес рядом с ними и оттуда веет холодом, будет дождь, думает Чимин, умеющий предугадывать погоду. — Я не верю тебе, Тэхён, — не отрываясь от венка, произносит уверенно Чимин. — Мы дружим три года и за это время я изучил тебя, как книгу, — хихикает, смотрит на отбивающегося от букашек Тэхёна. — Странно, что мы сюда пришли, ты ведь не любишь природу, тебе по вкусу шум городов и мегаполисов, предчувствую, как погоду, что ты станешь крутым омегой, мужем богатого человека. — Во-первых, мы здесь, потому что тебе нравится природа, во-вторых, не стану я мужем, мне и самому хорошо. Чимин ехидно улыбается, глядя в упор на Тэхёна. Тэхён чувствует на себе этот взгляд, лишь вздыхает и глаза прикрывает. — Опять лукавишь, — Чимин произносит, тянется к клеверу. — Тут так много клевера, вот бы найти четырёхлистный, на удачу, — думает омега. — То, что я целовался с Хосоком, ещё не означает, что я стану его мужем. Это ты из средневековья и думаешь, что до свадьбы ни-ни. Нет, дай боже, чтобы все твои мечты стали явью, но с нынешними альфами, пардон, они не смогут не то, чтобы остаться тебе верным в течении дня, не взглянув на другого омегу, а ты про секс после свадьбы. — Ладно, это моя придурь и мои мечты. Тему-то не меняй. На носу выпускные экзамены и мы прогуливаем школу! Что заставило тебя пропустить школу? — Чимин берёт Тэхёна за руку, поддерживая, видит как ещё секунда и слёзы из его глаз польются градом. — Опять отец? Тэхён коротко кивает. Чимин ничего не отвечает, лишь крепко-крепко обнимает друга, ложась рядом, предоставляя своё плечо, чтобы то впитало все слёзы. Каждая семья — тёмный лес, слышал и знает каждый из нас. И Тэхён знает. Устал быть дамбой между отцом и папой, защищать папу от отца, который часто пьян, устал казаться идеальным всему обществу, а за закрытыми дверями прятать осколки их дома, осколки его папы, который не может потом выйти в люди из-за синяков и отёков. Выплакавшись, до вечера омеги рыскают по траве, Чимин что-то рассказывает про любимые ему цветы и их полезность, Тэхёну хоть и не интересно, но он слушает. Они и не замечают, как медленно спускается солнце, обагряя луг. — Ты действительно солнечный омега, — произносит Тэхён. Ему хватает лишь поболтать с Чимином и все проблемы кажутся решаемыми, достаточно лишь обнять его худое тело и набраться тепла и всё кажется по плечу. Чимин — словно его младший любимый братишка, которого Тэхён любит больше чем себя.

***

Родителям Тэхёна и Чимина было сообщено, что их дети не были на занятиях. Вся школа всполошилась и все узнали, что омег нигде нет. Ни в местной кофейне, ни в лапшичной, ни в парке, ни на занятиях. Нигде. Пока учителя с родителями рыскают по всем углам и закоулкам города, напряжённый Намджун и Хосок ходят по заднему двору школы, выкуривают уже вторую пачку сигарет, вспоминая особенности и наклонности омег, куда бы их могла понести нелёгкая. — Единственный бар открывается только в восемь вечера, — говорит Намджун и затягивается дымом. — Но они могли вполне заплатить и остаться там до вечера. — Я звонил туда, их там нет, — быстро говорит Хосок. Намджун смаргивает ступор и ставит пометку позже обдумать все прелести богатой жизни. Альфы уже три часа на нервах и обещают омегам милые попки отшлёпать, Намджн — нежно, Хосок — плёткой. У них, кажется, уже и руки стали трястись, а Хосок клянётся, что у него появятся седые волосы. — Запрос отправили по всем заправкам и местным точкам, копы уже задействованы, — отвечает Хосок и достаёт из пачки новую сигарету. Если замешана полиция, значит всё серьёзно и альфы готовы ночами не спать, а бродить по всем окресностям, лишь бы отыскать непутёвых омег. — Хосок, — горько говорит Намджун. — Нет, Намджун, они же не самоубийцы, — читает мысли друга Хосок. Никто не пойдёт добровольно в лес, все жители боятся леса, не только из-за волков и всяких хищников, но и потому что в этой окресности есть старая легенда, говорящая о том, что за лесом был когда-то проклятый замок, в котором жил король с вросшей в голову терновой короной. И все земли, прилегающие к замку, прокляты, и всяк ступивший в лес, оттуда не вернётся. Проходит ещё десять минут, Хосок кивком зовёт за собой Намджуна и они направляются к авто Хосока, он открывает капот и достаёт две биты и кастет, на всякий случай. — Что ты смотришь? В лес, так в лес, — говорит Хосок. Они едут все эти минуты в полной тишине. Намджун крепко держит рукоять биты, не от боязни, он готовится, мысленно надеется, что не к самомому худшему. Ведь вопрос — а что если его омеги не станет? Именно его омеги. Солнечного и приветливого, неуклюжего и милого одновременно. Что будет с его душой, которая подпитывается, словно энергетический вампир Чимином? Она сгинет, не проглянет ни единого лучика солнца в его сознание и в пору стать убийцей, ведь он даже не испытав тепло его тела и сладость его губ уже одурён, уже будто бы под кайфом. Зависим. Намджун знает, что без любви живут. Долго живут. Но как живут? Он не хочет знать. Ведь то, что Чимин тот самый, который держит красную нить — нет сомнений, а Намджун держит конец этой нити. В голове у Хосока песня играет, он на переднем плане в гримме джокера, в руках бензопила, а на заднем хаос, взрывы, пули. Он сожжет весь лес, если с Тэхёном что-нибудь случится. — Всё чёрное, птицы, чёрные деревья, небо, луна. Чёрный свет, проникающий в моё сердце, — строки из песни. Его глазницы, кажется, уже стали чёрными от мрака в его душе. Он не тешит себя надеждами, как Намджун, что с омегами всё хорошо, он просто готов их забрать, спасти, укрыть, до последнего рвать зубами чужую плоть, которые посмели взгляд бросить на них. Рвать, рвать, рвать. Пока мрак в душе станет осязаем и кровь его забурлит в привычном темпе, пока он не увидит эти чёрные глаза, искусившие его давным давно. Тэхён колдун, иначе не объяснить то, что он заставляет чувствовать Хосока. Колдун бросил в свой чан свой локон, пахнущий жасмином, немного гвоздики, весь флакон с подписью «страсть» и весь флакон с подписью «безумие» и отравил Хосока. Иначе он не может объяснить то, что с ним происходит. Он уже видит лес, могучие высокие деревья, которые возвышаются всё выше и выше, солнце фактически село и ночь уже в нетерпении ждёт, когда сможет дать нечисти властвовать на бренной земле. Мурашки бегут по коже. В голове лишь вспоминается тот единственный поцелуй, который он никогда в жизни не забудет. Как Тэхён льнул к нему всем телом, как царапал ноготками его тело, как шею засосами разукрашивал, словно кистью, вспоминает, как в большом и душном помещении где все звуки смешались в одно сплошное месиво, он судорожно ловил его губы и слышал каждый всхлип и вздох. Помнит каждую деталь, помнит, как прядки спадали на его глаза, помнит, как убирал их с лица, вылизывал уголки губ и удовлетворённую усмешку Тэхёна. Помнит, как после ему пришлось надрачивать себе в ванной неделями, проматывая один и тот же момент, где Тэхён в роли примы. После Тэхёна Хосок потерял вкус ко всему, его уже не интересовали другие омеги, лишь один конкретный, который как язва на теле, как свежее выжженное клеймо раба на сердце, душе и разуме. Омега идёт словно по подиуму, голову высоко поднимает, длинными красивыми пальцами на что-то указывает, а будто приказывает, волосы за ухо поправляет и альфа видит загривок, который обжигал своими губами. Пальцы помнят его точёные изгибы, помнят, как бёдра сжимали оголодало, как тонкую талию поглаживали, а Тэхён почти плакал от удовольствия, в его взгляде всегда читается нечто большое. Хосок знает его лучше чем себя. В Тэхёне сокрыто всегда нечто недоступное взору, словно огонь, сокрытый в камне и неизведанные глубины океана, в которых, возможно, существуют целые цивилизации.

***

— Чимин, Чимин, — дёргает друга в плечо сонный Тэхён. Омеги так долго плакали и болтали, что не заметили как заснули блаженным сном младенца на добрых пол дня. Чимин открывает испуганно глаза, вспоминает спустя пол минуты где он находится, тяжело вздыхает и произносит. — Как же нам дома прилетит, — почёсывает затылок. На лице у него отпечаток травы. — Влетит небывало, я уверен, что нас уже ищут по всему миру, ну же, вставай, чем быстрее придём домой, тем быстрее получим, соответственно, тем быстрее всё это закончится, — подмигивает другу Тэхён, поднимает с земли куртку, на которой они с Чимином спали. — Слушай, — косится Тэхён по сторонам, — мы разве были в лесу? Чимин видит редкие деревья вокруг них, которым нет конца, тёплый мох под ними, кусты и соманные ветки. — Ты шутишь?! — вопит Чимин, резко с земли встаёт. — Мы были на лугу, я это помню точно. В далеке от леса, но не в самом лесу, — глаза Чимина уже начинают наливаться слезами от испуга. — Чёрт, — первое приходит на ум. Именно чёрт здесь замешан — с сарказмом беседует с ссбой Тэхён. Не зря ведь говорили, что лес проклят, ой, не зря. Но ведь они не вступали на территорию леса, даже близко не подходили. Тэхён хочет сказать Чимину успокоиться, поворачивает голову к нему и видит его стеклянные глаза полные ужаса, поворачивается туда, куда смотрит Чимин, и видит волка. Огромного, серого волка, у которого злые свирепые янтарные глаза. Он медленно между деревьев в десяти метров от них ходит по кругу. — Я слышал, — запинаясь говорит Чимин, — что нельзя прерывать зрительный контакт с хищником. — Я тоже слышал, — судорожно шепотом говорит Тэхён, ноги предательски дрожат, — но что делать, если он идёт на нас? — Я не знаю, — по лицу Чимина слёзы льются градом. Он становится на колени и волк делает шаг вперёд. — Что ты делаешь, Чимин?! — с места не двигается, но кричит на Чимина Тэхён. Чимин не знает, что он делает. Ему просто на миг показалось, что так надо сделать. Так будет правильно, что волк на самом то деле не хочет их растерзать, ему так кажется. Чимин безмолвно плачет, крики сдерживает, руку дрожащую поднимает, будто о мольбе просит у волка, просит их отпустить, позволить им жить. Волк смотрит уже не устрашающе, и Чимину даже кажется, с толикой нежности в глазах, на миг его отдёрнуло, будто током ударило. Он увидел картину в своём сознании, будто утерянное воспоминание: он лежит на лугу с красивым альфой, а тот его волосы гладит, шепчет, что любит и станет королём его сердца. Чимин смотрит на волка и будто бы этого альфу видит. Сколько непосильной грусти в волчьих глазах омега видит, сколько боли в нём ощущается, что Чимину не пережить и хоть мизерной её части. Как такое может быть, вертится в его голове мысль, как глаза волка могут о стольком говорить.

***

— Юнги, Юнги, — омега слышит своё имя будто в вакууме. Он глаза еле открывает и перед глазами туман. — Ты слышишь меня? Омега кивает, пытается притронуться к вискам, помассировать, облегчить головную боль, но чувствует бинтовую ткань. — Меня зовут Сао Мо, я твой лечащий врач. — Что последнее ты помнишь? Не торопись, подумай, я знаю, голова жутко болит, но к вечеру она пройдёт. Ты помнишь тех что-нибудь? — Ах да, меня же избили, — думает Юнги. Голова будто залита свинцом и сверху гномы бьют молотами. — Не помню, — отвечает Юнги и отворачивает голову к стене, показывая врачу, что не намерен дальше продолжать диалог. Врач, понимая омегу, произносит: — Думаю, ты будешь рад посетителям. Там твои родители, друзья и парнишка, который был с тобой и вызвал скорую, ты ему обязан жизнью. Юнги буквально подпрыгивает на кровати, а догадливый врач, довольный собой, покидает палату. В палату вбегают родители и следом за ними входит побитый парень, которого Юнги раньше никогда не видел в окресностях городка. Его чёрные длинные пряди спадают на лицо, скрывая глаза. Он одет в той же грязной одежде, в какой и был в тот вечер, когда его избивали. На лице много шрамов и отёков, а руки все в бинтах. Юнги потерялся во времени и не знает сколько дней прошло с тех пор. Игнорируя всплески эмоций в перемешку со слезами папы и криками отца, Юнги спрашивает, какое сегодня число и узнает, что пробыл без сознания почти два дня. У Юнги на задворках сознания встаёт вопрос, почему альфа не переоделся и был ли он дома вообще, есть ли у него дом, семья? Его почему-то волнуют эти детали. Ведь по сути Юнги спас ему жизнь и чувствует некую долю ответственности. — Мой милый мальчик, — плачет папа омеги. — За что так с тобой? Кто? Почему? Мы пойдём в полицию, они за всё ответят. Юнги смотрит за спину папы на альфу и тот еле заметно отрицательно кивает головой, чтобы тот ничего не говорил. Юнги устало вздыхает протирает виски, смотрит на свои руки, попутно замечает шрамы, которые, скорее всего, останутся с ним на всю жизнь как напоминание о той ночи, которая будет нашёптывать ему о том, насколько люди злы и гнилы. — Прости, пап, я ничего не помню. Я помню, что шёл на работу, а после всё как в тумане, — произносит Юнги. Отец омеги хмуро смотрит на сына, смотрит на его разбитое лицо, губы, нос, на его перевязанную голову, израненные до плеч руки, будто его по асфальту волокли. Если бы он только узнал, кто с ним так поступил, он бы привязал их к столбу, прежде избив до полусмерти, как они его сына. Родители Юнги, сидя в холле, спрашивали альфу, имя которого Чонгук, почему он так же избит и как оказался рядом с их сыном, но тот лишь говорил, что его затащили в тёмную подворотню и избили. Лиц он не видел, после избиения увидел омегу рядом и вызвал скорую. Родители были благодарны юноше и предлагали какую-либо помощь, на что альфа отмахивался. — Врач сказал, что у тебя сотрясение и многочисленные ушибы и ссадины, эту ночь ты проведёшь в больнице, а завтра поедем домой, — утирая слёзы произносит папа Юнги, поглаживает его щёку, сетуя на судьбу, лучше бы ему досталось это все, а не его сыну. Полчаса Юнги разговаривает с родителями, поедает фрукты, заботливо нарезанные и чищенные отцом, узнаёт, что в школу он может не ходить две недели пока не восстановится, и домашние задания ему будет приносить староста, ведь выпускные экзамены на носу. Узнаёт, что его коллеги по работе, узнав, что случилось с Юнги, собрали деньги суммой его трёхмесячной зарплаты. Юнги жутко обрадовался, ведь он копит деньги для того, чтобы уехать из этого пригорода навсегда в Сеул, или в Штаты, куда угодно, где он будет строить с чистого листа свою жизнь, где нет статусов, разделения, унижения. Чонгук всё это время сидел безмолвно у окна, наблюдал за семейной идиллией, которой у него никогда и не было. Был только дедушка, работа, Намджун и Хосок. Отчасти завидовал омеге, ведь у него есть такие замечательные, души в нём не чающие, родители. — Пойдём, милый. Я думаю, молодым есть о чём поговорить, может что-нибудь вспомнят, — произносит отец и уводит папу Юнги. Дверь закрывается. Чонгук встаёт со стула подходит к больничной кровати и взглядом спрашивает омегу, можно ли ему присесть рядом, Юнги кивает. — Зачем ты полез туда? — не гневно, а с недоумением спрашивает Чонгук. — Это так благодарят за спасение? — вопросом на вопрос недоумевает Юнги. Чонгук устало потирает лоб, морщится от боли. Альфа согласен, если бы не омега, он бы, возможно, умер, или стал бы парализованным или ещё что. Уверен, тот вечер не прошёл бы бесследно в его жизни. — Спасибо, что не сказал правду своим родителям. — Только зачем? Они из моей школы и они меня узнали. Меня будет ждать кошмар в последние месяцы учёбы. Конечно, я мог пройти мимо, но я выбрал не пройти, я сделал так, как поступил бы нормальный человек. Невзирая из какой ты школы и какой у тебя статус, важна была в тот момент лишь твоя жизнь, — быстро выговаривает Юнги с волнением, вспоминая то, что забыл. Поцелуй. Принуждённый. Его первый поцелуй был по принуждению. Забавная штука жизнь. Он всегда мечтал о романтичном первом поцелуе под сводом звёзд, с тем, кого бы полюбил всем сердцем и от кого бы ноги подкашивались. А перед ним сейчас сидит тот, имени кого он даже не знает, грязный и побитый как и сам Юнги. Юнги смеётся громко и во весь голос, отчего Чонгук сводит недоумённо брови, думая, не отбили ли омеге мозги ненароком. — Посмотри на нас, представители двух враждующих школ, которые спасли друг друга, картина маслом, — улыбается Юнги. Чонгук улыбается в ответ. Медленно свою руку к его щеке подносит, поглаживает ранки, а Юнги словно оцепенел, не двигается, не дышит, в упор смотрит, в глазах туман, ему кажется, что биты его сердца по всей комнате слышны. — Спасибо, что спас меня, — произносит мягко Чонгук, руку убирает, на минуту задумывается, продумывает многоходовой план, как отомстить тем ублюдкам. — А? Что? — из дум Чонгука вырывает Юнги. — Я говорю, имя, как тебя зовут? — Чон… Чон Чонгук. А ты Юнги, я помню. — Мин Юнги, — вежливо кланяется ему омега, а Чонгук подмечает для себя, что омега милый. — Юнги, слушай внимательно, — серьёзность Чонгука пугает омегу. — Эти две недели никуда не выходи, будь дома. Я клянусь, что эти твари никогда к тебе не притронутся и будут обходить тебя десятой дорогой. Только верь мне. Хорошо? — Хорошо, — мягко произносит омега. И как-то спокойно на душе стало. Его указ принимается так легко, без притязаний. Будто так и надо. Его указ нерушим. Юнги чувствует тепло, будто он за каменной стенной, будто Чонгук с ног до головы укрыл его меховой мантией от всего мира и шепчет что-то ласковое на ухо, опаляя жаром шею, лицо.

***

Намджун и Хосок направляются в сторону леса с битами в руках. У обоих в душе скребут кошки и такое ощущение, что где-то зажаты сердечные клапаны и кровь не циркулирует. На улице как-то неестественно похолодало, казалось бы, будто мороз кожу покрывает, в самом разгаре весны. Чем ближе альфы к лесу, тем холоднее и страшнее, но уверенность только больше, что омеги именно там. Альфы не переговариваются между собой, у них будто бы телепатическая связь. Их невероятно тянет в этот устрашающий, веющий холодом, лес. Ведь там их омеги. Их омеги в лесу. Набатом в их головах звучит эта фраза. Она постоянно повторяется, а руки их уже красные от того, насколько сильно они биты сжимают. Их шаги уверенные, взгляды суровые, они почти и не моргают, перед ними будто бы армия многотысячная, а в руках у них мечи. Пред ними незыблемая пропасть раскрывается в виде устрашающего леса, куда бы в пору самоубийцам свой грех совершать и душу Сатане отдавать, но они эту пропасть перешагивают смело не оглядываясь, во имя любви. Тех двух омег, кому альфы ещё неосознанно сердца отдали. Даже если бы альфы осознавали, что их жизням грозит опасность, они бы всё равно в те страшные места пошли, откуда никто не возвращается. Ведь лучше умереть возле любимого, чем жить без него. — Стой, — шепчет Намджун Хосоку, слыша, как ломаются ветки в полумраке где-то возле них. Хосок хмурит брови, уверенно замахивается битой и взглядом показывает Намджуну пойти в сторону шума. Ветки опять ломаются, Намджун ближе подходит, достаёт из карманов зажигалку, смотрит на Хосока, тот кивает. Намджун в одну секунду рукой отодвигает кусты, из которых слышен шум, второй чиркает зажигалкой. Хосок замахивается битой и бита выскальзывает у него из рук. Альфы видят двух омег, которые сидят возле дерева, пугливо головы отпустили, Чимин плачет на груди у Тэхёна, а тот поглаживает его спину. С тех пор как они видели волка, на Чимина что-то нашло, он стал рыдать, отказывался куда-то идти, говорил словно в бреду, что его дом здесь, задыхаясь от слёз выговаривал невнятное слово «яд». Тэхён наблюдал за терзаниями друга и не нашёл другого выхода кроме как оставаться в лесу и ждать подмоги, надеяться, что их найдут. Они сидели возле дерева и слышали как кричат совы, и им казалось, будто бы это кричат младенцы, казалось, будто голоса мимо них проносились, волки стаями выли. Они напуганные до одури лишь поджимали колени под себя и молились, Чимин всё так же необъяснимые вещи говорил, а Тэхён жалел. Жалел, что так и не смог дать волю своей любви. Побоялся, струсил, что ему разобьют сердце. Не желал повторять то безумие, которое было лишь однажды. Если бы он мог выбраться из леса, он бы сотню раз Хосоку в руки своё сердце вкладывал, познал бы истинную любовь, а не её жалкую пародию. Даже если бы альфа в конечном итоге и разбил бы ему сердце. Пусть. Пусть лучше век прожить со сломанной душой, но познавшей истинную любовь, чем век без неё. Тэхён поднимает глаза и видит растерянного Хосока видит морщинку у него на лбу, которая появляется из-за волнения, Тэхён это прекрасно знает. Знает, что Хосок когда нервничает прикусывает нижнюю губу, а когда зол, его глаза неестественно горят чёрным смоляным пламенем, а мышцы лица неподвижны, знает, что когда Хосок смотрит на него, омега не умеет считывать его мысли, не знает, что у него на уме. А сейчас омега смотрит на того, кого ненавидел и весь мир ему кажется отныне непостижимым. Ведь Тэхён ждал кого угодно, только не Хосока. Тэхён встаёт на ватных ногах с земли, его рот слегка приоткрыт, губы дрожат, по лицу стекают слёзы, он медленно подходит к Хосоку, лишь голову отпускает, будто бы извиняясь, ничего не произносит, потому что не знает что сказать тому, кому благодарен за спасение и тому, к которому испытывает любовь. Хосок хватает омегу и обнимает крепко, носом зарываясь в его волосы, глубоко вдыхает жасмин, проводит по спине грубыми руками, проверяет, нет ли ранений, позже медленно губами к лицу притрагивается с нежностью солёные дорожки сцеловывает, рукой его лицо за подбородок поднимает смотрит в эти красные от слёзы глаза и шепчет: — Отпороть бы тебя плёткой по голой попке,  — Тэхён глаза прикрывает и улыбается. Он уже на всё согласен. Только бы Хосок был рядом.

***

Намджун присаживается на корточки и руку к Чимину протягивает. Омега никак не отреагировал, что их нашли, он в другом мире, в его отголосках. Он видел то, чего не должен был видеть. Такое нельзя видеть ни одному человеку. Нельзя видеть свои прошлые жизни. Но одну из них Чимин увидел, он будто бы заново всё прочувствовал, всю ту жизнь прожил за пару минут, что в глаза волку смотрел. Волк будто бы знал Чимина, не тронул его, лишь поделился с омегой болью, показав, каким он был человеком. Королём, не сумевшим спасти своего омегу. А Чимин был тем омегой, который смело шагнул в пропасть мёртвого сна. Не было ни рая и ада, ни межмирья, ничего, просто пустота и голос его истинного, который просил прощения у его мёртвого тела. Чимину очень больно. Та жизнь была слишком тяжёлой, и даже сумев спасти его Намджун, Чимин не смог бы отмыться от всей той грязи, которую, в него бросали. Для него был лишь один исход — смерть. Но он не желал становиться тем, кто превратит Намджуна в безумного короля, который на многие многие века прославился как тот, кто любил войны и смерть. Но он сделал это. — Чимин, — сердце альфы дрожит боязливо, почти не пропускает кровь, клапаны закрыты, по коже одни мурашки он испуган за своего омегу. Он не реагирует ни на что, он тихо плачет, хоть и слёз уже не осталось. Намджун ощущает его боль на себе вдвойне. — Чимин, умоляю, посмотри на меня, — твёрдо произносит альфа. Омега поднимает голову медленно. — Я всё видел, — выговаривает по слогам. — Что ты видел? — худую бледную руку омеги со своей переплетает Намджун. — Я любил тебя, а ты меня. Мы были влюблены в прошлых жизнях друг в друга. Но всегда нам мешали, разъединяли, подговаривали, уводили друг от друга, — Чимин плачет навзрыд не в силах произнести больше ни слова, не то, что продолжить свой рассказ. Намджун молчит, не смеет даже и думать о том, что Чимин тронулся умом. Намджун верит Чимину. Потому что такая необъяснимая тяга к Чимину теперь ясна — омега всегда был его, они были созданы друг для друга. Навсегда. — В этот раз нас никто не посмеет разъединить. Клянусь, — твёрдо произносит Намджун. Чимин глаза округляет от шока, решив, что Намджун подумал, что он безумец. Чимин сам себе еле верит, не помутнился ли его рассудок. Хосок ведёт Тэхёна к машине за руку, а следом за ними идёт Намджун, а на руках у него Чимин. Омега слишком истощён из-за стрессов и переживаний, что не в силах сам ходить. Хосок открывает заднюю дверцу авто и Намджун усаживается на заднее сидение с Чимином на руках, укрывает своей курткой, лицом зарываясь в его солнечные прядки. После, Хосок усаживает Тэхёна на переднее сидение и переплетает их руки, они ничего не произносят лишь смотрят в глаза друг другу. Хосок вырисовывает понятные узоры большим пальцем на кисти омеги медленно, нежно, отчего у Тэхёна мурашки по телу. Отчего проклятый лес взял к себе в плен двух омег? Отчего не позволил им и дальше жить, совершать ошибки, учиться на ошибках? Отчего кровь, которая была впитана землёю многими столетиями назад внезапно вышла из недр и нечистой силой запутала и привела двух омег туда, откуда и начиналась их история изначально? Это отголоски, эхо той боли, которая не рассеялась, она кружилась в облаках годами искала своих хозяев, и отыскав, желала сделать им больно лишь однажды, показать, какой была их жизнь, чтобы больше этого не повторялось. Теперь всё позади.

***

«Утро доброе, или вечер, дорогие читатели. Надеюсь, с вами всё хорошо. А если у вас есть проблемы, неважно какие, действуйте. Не сидите на месте без дела, делайте всё, чтобы проблемы забыли путь к вам. На самом деле, мне много чего есть сказать. Но скажу совсем немного. Почему? Потому что этот блог уже не может больше существовать. Я больше не одинок. Нет, нет. У меня нет парня, новых друзей, я одинок физически. Но обрёл ту самую поддержку и опору в себе самом. Я чувствую себя птицей, я будто бы впервые расправил крылья и лечу куда, не знаю сам, но знаю, что там мне будет хорошо. Я люблю каждого из своих читателей, каждого, кто оставляет свой комментарий, кто ставит лайки и ретвитит. Вы такие драгоценные. Знайте, вы спасли меня от одиночества. Если бы не вы, меня бы сейчас, скорее всего, не было, я бы увяз в депрессии или я бы стал серой мышью, не способной и шагу вступить за пределы огорода. Но сейчас я уже пакую вещи. Я переезжаю в Сеул. Я поступил в престижный университет, хоть и пропустил многое из учёбы по болезни, но всё-таки я смог. Я бы хотел напоследок поделиться. Я влюбился. Наверное, вы посмеётесь, но и со мной такое случилось. Не могу правильно сформулировать мысль, но могу сказать, что влюблённость меня мотивирует быть лучше, чем я есть. Альфа не знает о моих чувствах и не узнает никогда, потому что наши пути пересеклись всего дважды. В первый раз в самых худших обстоятельствах, а во второй раз мы виделись всего пять минут. И теперь мы уходим друг от друга в разные стороны на разные континенты и в разные города. Это односторонняя влюблённость. Но я не унываю и не смею альфу обременять своими чувствами. Я ему благодарен за то, что показал мне, что я умею любить, что у меня есть чувства, что я не большая глыба льда. Ха-ха. Мой блог навсегда отныне закрыт. И если вам станет грустно или одиноко, начните читать мой блог с самого начала. Вы увидите первые посты полные боли и одиночества и придёте к постам о том, как я обрёл себя. Не всем нам быть выдающимися, запомните. Не каждому дано быть богатым бизнесменом, моделью, гением, великим автором, художником, первооткрывателем, но всем нам дано быть счастливым. Счастье заложено в нас самих и во всех тех мелочах жизни вокруг нас. Обретите счастье в себе, тогда оно начнёт окружать вас извне. Научитесь обустраивать своё одиночество не клеткой, а шелковыми уютными простынями из саморазвития и самопознания. Поверьте мне, время потраченное с пользой делает вас счастливее. И когда думаете, что не сможете, вы начинаете верить в себя и шаг за шагом покоряете непостижимое когда-то для вас. Спасибо, что были со мной. Ваш Юн.» После выписки Юнги из больницы он ещё некоторое время боялся выходить из дому, боялся расправы альф из его школы. Родители, как и обещали, откормили Юнги до такого состояния, что Юнги за две недели поправился почти на пять килограмм и у него появились очаровательные щёчки. Омега проводил дни дома, много читал, готовился к экзаменам, раздумывал в кукурузных полях о том, кем же ему стать, пока солнце медленно утопало в горизонте. Юнги бы, наверно, хотел стать ветеринаром или врачом, или няней в детском саду, Юнги любит деток. Но главная его задача — выбрать высокооплачиваемую профессию, чтобы обеспечить своим родителям, измученных от работы, безбедную старость, чтобы родители могли гордится тем, что их сын уважаем и ни в чём не нуждается. Юнги твёрдо решил стать IT-менеджером, накопит денег, а после и своё дело откроет, купит пару ресторанов, пару тренажёрных залов, которые будут приносить ему прибыль и уйдёт на покой, а пока жизнь только начинается и ему придётся попотеть. Но Юнги морально готов. Он знал всегда, что жизнь несправедлива, а случай с Чонгуком это подтвердил. Жизнь также беспощадно бьёт под дых лежачих и безоружных, отбрасывает к стене, а за тобой лишь след крови и остаётся. Сжав волю в кулак он будет идти напролом.

***

Последние месяцы учёбы прошли на удивление тихо, чего не ожидал Юнги. Чонгук выполнил свою клятву перед омегой и с Намджуном и Хосоком разобрались с теми, кто напал на Чонгука, только Чонгук был безжалостнее и свирепее тех, кто первый на него напал первый. Чонгук наклонился к каждому из тех, кто бил его и Юнги и шептал: — Если хоть один волос с его головы упадёт, я срежу с вас плоть и заставлю жрать собственное мясо. Его шёпот казался альфам криком и они под страхом смерти отпустили голову и убежали латать раны, навсегда забыв об идее связываться с учениками из враждующей школы. Они думали, там лишь изнеженные отпрыски богатых родителей учатся, но они глубоко ошибались. Намджун, Хосок и Чонгук сидели на бордюре и курили сигареты, задумчиво смотрели в небо, разодранные кулаки и такие же лица их совсем не волновали. Они чувствовали облегчение: Намджун и Хосок — за Чонгука, а Чонгук — за Юнги. За того, кто спас его, кто вдвое меньше этих амбалов кинулся спасать незнакомца, не Юно, который уже на следующий день, увидев побитого Чонгука, бросил его, а Юнги, который взволновал альфу своим неожиданным и не самым романтичным появлением в его жизни. Но без угрызений совести — эффектным. Чонгук подкожно ощущает, что влюблён, что омега своим несломленным характером возродил в нём огонь, незримое неощутимое всем остальным пламя, но бурлящее магмой в Чонгуке, который ощущает в себе такой приток силы, что ему кажется, будто он готов с сотней биться за омегу, защищать его, будто это его святой долг. Он это ощущает так ярко, красочно. Ему хотелось бы отмотать время назад, хотя-бы на год, встретить Юнги, влюбить в себя, показать свой мир, познакомить с друзьями, провожать до дома, дарить цветы и шоколад, подмечать в нём разные детали, познавать его сущность. Но по сути, он не знает о нём ничего. Сетует на то, что влюблённость — побочный эффект благодарности за спасение. Чемоданы собраны, билет на самолёт в кармане, за спиной ничего, кроме воспоминаний о его друзьях, о тех весёлых пьяных вечерах в гараже Намджуна, тусовках с ненормальным Хосоком и вечерах с дедушкой, который любил рассказывать о своём супруге с любовью в голосе. Он уезжает туда, где начинает свою жизнь с чистого листа, где та сила в нём, подаренная омегой, будет теплится не один десяток лет. Чонгук думает, что если судьбы всё-таки существует, она вновь сведёт его с Юнги.

***

Спустя 13 лет.

— Ненавижу солнце, клянусь. Можно мне ночью работать, а днём спать? — выговаривает Юнги, положив голову на плечо Чимина. — Ну и глупец. А я обожаю солнце, — Чимин поправляет белую блузку на себе, проверяет телефон на наличие новых смс и усмехается увидев — доброе утро, любимый, жду не дождусь когда ты прилетишь, украду тебя у всего мира и спрячу в своём замке. — Только представь, лежишь на цветочной поляне, да нежишься на солнышке, лёгкий ветерок щекочет твою кожу, ты чувствуешь запах цветов, лесов… — Всё, всё, не продолжай, молю, — стонет Юнги, не снимая солнцезащитные очки даже в машине. — Чимин, я волнуюсь. Чимин заразительно смеётся, рукой ворошит уложенные тёмные прядки Юнги. — Я думаю, они примут тебя, ты им понравишься, не волнуйся. Тем более, мы уже все взрослые люди. После минутной тишины добавляет: — Жаль, что мы не узнали тебя тогда, в те времена, когда были ещё совсем молодыми. — Ты ли о молодости говоришь, Чимини-и? На тебя взглянув впервые, я подумал, что тебе лет двадцать, не больше, но точно не тридцать. А когда узнал что у тебя двое детей, так и присел на свой стул. Чимин хихикает, вспоминая с теплотой своих малышей и любимого мужа. За месяц разлуки он жутко по ним соскучился. Телефонные разговоры и видеосвязь не могут заменить ему нежные и теплые ручки его малышей, их запах, их детские невинные голоса, будящие по утрам даже соседей и, конечно же, его альфа, его опора, сила, дом. Тот самый, который после того страшного случая в лесу никогда не отпускал его руку, пробирался сквозь пугливость и недоверие к нему, который на все «я не смогу» Чимина отвечал «сможешь, я рядом». И Чимин мог, у него всё получалось, даже будучи студентом, после — стажёром, а после и вовсе успешным зам-директора ботанической организации. Он говорил сам себе, что сможет, даже если в глубине души и думал, что не сможет. Его муж тоже нелегко выбивал своё место в мире бизнеса. Сначала помощник в мастерской по сбору автомобилей, долгие годы ему не давали проявить себя, но Намджун смог. Сейчас он сотрудничает со всеми крупными фирмами автомобилей, доставляет автозапчасти по всему свету, репутация его фирмы нерушима. Если расписывать пути Чимина и Намджуна к становлению их к богатым и уважаемым людям в мире бизнеса, то не хватит и целой книги на пятьсот страниц. Двенадцать лет мчались беспощадно медленно и пути их были тернисты, много предательств и зависть, были и провалы и успехи. Но лишь они друг у друга были. Самый крупный проект Чимина — это ботанический сад, любимая достопримечательность в Калифорнии для туристов, но самое примечательное в этом саду — статуя волка, у его лап корона. Под статуей выведена надпись на табличке на английском и латинице — Кто пал, может в миг восстать, как и восставший может пасть. С Юнги Чимин познакомился случайно, Юнги вёл переговоры с архитекторами по перепланировки здания, которое он недавно приобрёл для переделки в ресторан. А Чимин приехал в Сеул по приглашению на интервью, как создатель крупной и известной достопримечательности. Омеги бросили друг на друга взгляды, будто бы видели где-то друг друга. Они столкнулись на следующий день в старбаксе и Юнги случайно пролил кофе на Чимина и, извинившись, купил омеге новый кофе. Чимин ответил Юнги, что это должно быть судьба, встретиться вновь, и пригласил с ним выпить кофе на террасе. Месяц они проводили время вместе, узнали, что из одного города, но однако никогда не встречались. Чимин показал Юнги фото мужа, на что тот ответил, что никогда его не видел. — Я не особо-то и гулял и ни с кем не дружил, чтобы знать хоть кого-то в нашем городке, — ответил Юнги, невольно вспомнив Чонгука. Что-же с ним сейчас? Счастлив ли он? — в голове крутились вопросы один за другим. Чимин пригласил Юнги погостить к ним, несмотря на то, что Юнги уже пол мира повидал. Чимину казалось, что его новоприобретённый друг одинок. Ему хотелось познакомить омегу со своими друзьями, со своей семьёй. И вот личный самолёт заказан. Они летят в солнечную Калифорнию, в сумке Юнги пачка таблеток от головной боли и пару тюбиков солнцезащитного крема. Юнги начинал как IT-менеджер, за долгие годы упорного труда добился признания и стал инвестировать деньги, у него уже есть свой личный спортзал, который приносит ему неплохую выгоду и два ресторана, четыре квартиры в центре Сеула и кофейня. Юнги долгие годы просил родителей переехать к нему в город, но те отказывались, аргументируя своё решение тем, что в бетонных джунглях им не выжить, им нравится сельская спокойная жизнь. Юнги смирился, но не перестал часто приезжать к родителям в гости, баловать их подарками и присылать деньги, хоть они всегда ругали сына за это, ни в какую не принимали деньги лично в руки, но Юнги присылал с посылкой, прятал в коробку от духов для папы.

***

Омеги прибыли в Калифорнию и остановились пока в отеле. Чимин решил сделать Намджуну сюрприз, приехав на день раньше. Он попросил Тэхёна и Хосока ему помочь, придумать повод, чтобы заманить в ресторан Намджуна и Чонгука. — Как я выгляжу? — спрашивает Юнги, поправляя кремовую блузку с широкими рукавами. — Превосходно, — смотрится в зеркало Чимин, пальчиком размазывая тинт на губах. — Тебе так идёт белый, ты будто бы в тоже время невинный, словно ангел, но и до жути сексуальный, — локтём дразнит омегу Юнги. — Ахахах, спасибо, Намджун в восторге, когда на мне белое бельё с подвязками. — Пора идти, — читает сообщение Тэхёна, что они уже в ресторане и сели на свои места. Юнги улыбается и следует за другом. Он не любит встречи. Не любит проводить свободное время в компании кого-либо. Но почему-то с Чимином решил прервать свой ритуал, решил изменить это в себе, ведь уже третий десяток лет, а чувства будто бы застыли, замурованы глубоко в цементе и он не способен мечтать, любить, ненавидеть, он способен лишь выполнять поставленные цели. Они минуют коридор, спускаются по лестнице, в полумраке полупустого ресторана почти нет людей. Хосок, увидев Чимина уже злорадно улыбается, Тэхён вытягивает уставшие ноги и спокойно вздыхает. На седьмом месяце беременности трудновато уговаривать Намджуна оставить детей на няню и придти на их придуманный с Хосоком праздник, но ещё труднее было вытаскивать нелюдимого Чонгука, который вечно в разъездах по работе. Друзья зовут его шутливо «биг босс " из-за того, что он слишком строг к своим сотрудникам и в гневе страшнее монстров из ужастиков. — Разрешите познакомиться, — шепчет на ухо Намджуну Чимин, пальчиками трогает оголённый участок шеи из-под рубашки. — Не знаком… — не договаривает Намджун резко меняя строгий тон на полувздох, чувствуя любимый запах персиков. Резко поворачивает голову и видит очаровательную улыбку своего мужа. Встаёт с места ничего не произносив и страстно целует, сжимая тонкую талию и упругие ягодицы. Все присутствующие начинают смеяться и театрально охать и ахать, в Вихоупы досадно хлюпают носом, Хосок Тэхёну на ушко говорит: — Ну, как родишь, неделю из постели тебя не выпущу, пока постель от нашей любви не загорится, — он целует супруга в носик и поглаживает круглый животик, где ждёт появления на свет будущий глава корпорации Чон, альфа. У Тэхёна с Хосоком первые пять лет отношений были всегда на грани, то они неистово любили друг друга, ревнуя к каждому столбу, то неистово ненавидели. Тэхён разбивал машины альфы, а Хосок в отместку постил в соцсети фото с омегами, отчего телефон в руках омеги трескался. Их безумства закончились дождливым днём осени после очередного расставания длинною в месяц, Хосок просто пришёл к дому Тэхёна весь мокрый, позвонил и попросил выйти. Тэхён выбежал с зонтом, увидев через окно альфу. — Я устал, — произнёс Хосок, по его лицу стекали капли дождя. — От чего ты устал? — боязливо спросил омега, боясь услышать ответ «от тебя» — От всего этого, что между нами происходит. — И что дальше? — отпустил голову Тэхён, отбросив зонтик, благодаря дождь за то, что он скрывает его слёзы. — Если я не с тобой, я чувствую себя пустым. Поэтому я хочу всеми способами тебя привязать к себе навеки. Выходи за меня и обещаю что ты… — не успевает договорить, Тэхён бросается к нему на шею и целует крича в его губы «Да». С каждым днём в их доме нежность возрастала, любовь и понимание достигали своего апогея. Их дом стал святыней и рассадником страсти одновременно. Счастье сейчас у них пинается в животе, долгожданный первенец уже любим дедушками и многочисленными родственниками, шкафы забиты игрушками и милыми вещами, которые, скорее всего, будущий Чон не успеет и половину переносить.

***

— Как вы уже заметили, я приехал не один, — почти официально заявляет Чимин, на передний план выходит Юнги, шутливо кланяется и представляется, каждому жмёт руку, узнаёт имена, пока очередь не доходит до Чонгука, который сразу же почувствовал запах омеги, как только они появились в зале. Альфа скрестил руки, локти на столе, глаза прикрыты, запах такой же яркий как и тогда, много лет назад, он глаза открывает смотрит на омегу и чувствует голод неутолимый. Как же он прекрасен, думает Чонгук. Значит судьба всё-таки существует, она столкнула его с ним. А Чонгук дураком себя чувствует. Он как только на ноги поднялся, первые крупные деньги появились, он уехал в родное место, пытался омегу найти, спрашивал родителей омеги об Юнги, на что те отвечали что, ничего ему не расскажут из-за боязни за сына. Чонгук так нуждался в ответах о своей тяге к омеге, что с годами его желание найти омегу стёрлось, а сейчас он здесь перед нем и желание вспыхнуло с двойной силой. Юнги и виду не подаёт что руки трясутся, что сердце уже одна прямая линия, а губы почти синие, он жмёт Чонгуку руку представляется, будто бы впервые с ним знакомится. Вечер проходит уютно, все приняли Юнги, только Чонгук молчал весь вечер и слова не произнёс, на все расспросы отмахивался, поизносил лишь кратки «да», «нет». Юнги было неуютно под пристальным взглядом альфы. В начале он будто бы желал в омеге дыру проделать взглядом, ближе к концу вечера Чонгук сидел откинувшись на стул, вертел в руках бокал с вином и делал вид, будто бы омеги не существовало. В то время как все остальные недоумевали, как они все из одного городка не могли встретиться и вот разбросанные по всему свету они встретились, сидят за одним столом, вкусно едят, болтают, узнают друг друга. Вокруг Юнги творилась такая оживлённая обстановка, он чувствовал себя уютно, будто бы в семье или в кругу самых близких друзей. Чимин с Намджуном не могли отлипнуть друг от друга, миловались и целовались, не стесняясь никого. Хосок почти бился головой об стол, потому что его ненаглядный захотел внезапно попробовать китайской лапши, не взирая на то, что время уже позднее и всё закрыто, а они находятся в ресторане в люкс отеле, где не найти этой самой лапши, на что Тэхён слёзно отвечал — Ты же Чон Хосок! Ты всё можешь! Конечно, Хосок не мог противостоять слёзам супруга и через своего помощника открыл в двенадцать ночи китайский ресторан, где его супругу приготовили изумительную лапшу в бульоне и привезли в ресторан. — Такие странные и забавные, — думал Юнги. — Вот бы остаться в их кругу, стать их другом. — Юнги, — спрашивает Намджун. — А? Да? — выпрямляет спину омега неуверенно. — Надеюсь, мы тебя не особо утрудили, ты, наверно, устал после дороги, а тут шум. Просто, мы когда все вместе собираемся, всегда шумно, — улыбается альфа. — Нет, на самом деле, после ужина с вами вся усталость испарилась, — он улыбается простодушно, обнажая зубы. — Надеюсь, ты не сбежишь от нашей странной компашки и станешь нашем другом, — добавляет Хосок, а Тэхён отрываясь от лапши угукает, поддерживая мужа. После минутного затишься Юнги произносит от всего сердца: — Вы такие замечательные, такие разные и необыкновенные, смотрю на вас и вижу семью. Мне бы от всего сердца хотелось стать частью вашей семьи. Все за столом ничего не произносят лишь переглядываются между собой, смотрят на Юнги и улыбаются, будто вторя ему все вместе, что он уже стал частью семьи. Все уже начинают расходится. Хосок приобнимает за талию своего мужа, обещает ему помассировать дома ножки и сделать расслабляющую ванну. В глазах Намджуна уже огонь разгорается, он заказал номер в лучшем отеле, чтобы с мужем месяц вдали друг от друга возместить. Они жутко голодны по друг другу. — Не обращай внимания на Чонгука, — говорит Чимин Юнги. — Он часто таким бывает…нелюдимым, но сегодня я его впервые таким видел. Не расстраивайся, что он не желал говорить. Если Чонгук не говорит, значит он думает, размышляет. Видимо, что-то в последнее время его тревожило и он сегодня всё это проматывал у себя в голове. Но я не видел ненависти в нём по отношению к тебе. Я знаю, как Чонгук ненавидит, — морщит нос Чимин. — Всё хорошо, Чимин. Едьте. Я поеду в отель своего знакомого. — Юнги, я готов тебя грохнуть на этом же полу, я же тебе говорил, тебе незачем мотаться по отелям, ты можешь поехать к нам, у нас куча свободных спален. — Через пару дней, обещаю, я так давно не видел своего знакомого, а после приеду к вам, — произносит Юнги, зная, что Чимин слишком мил и добр к нему, но Юнги понимает, что им с Намджуном нужен отдых. Нет никакого знакомого, с которым Юнги обещал увидеться, просто ему надо остаться наедине. Подумать о Чонгуке, вспомнить уже стёртые воспоминания, перелистнуть пару томов назад к их неприятному знакомству. Проанализировать, отчего же альфа был так холоден к нему. Юнги просто хочется побыть наедине с собой, невольно слёзы подступают, что несвойственно ему. Он сильный, он привык быть сильным, но под стальным взглядом альфы вся сила растворилась на дне бокала и Юнги почувствовал себя слабым. Омеги обнимаются на прощание, Юнги гладит животик Тэхёна, под угрозами омеги даёт клятву что к Хосоку с Тэхёном тоже приедет в гости. Юнги вспоминает, что забыл в номере пиджак возвращается за ним, спускается, не успевает переступить последнюю ступеньку, как оказывается в руках Чонгука, который на весу его перехватывает и вжимает в стену, придерживая под ягодицы. — Прости, я слишком долго ждал тебя. И я умру, если не поцелую тебя вновь. Ничего не произноси, просто слушай. Я искал тебя, клянусь. Искал не так, как следовало бы, не слишком яростно, я полагался на судьбу, думал, что если ты предназначен мне, то ты и так встретишься мне на пути. Так и произошло, сегодня я встретил тебя и весь вечер еле держался, чтобы не подойти к тебе и не утянуть за собой в один из номеров, не целовать до тех пор, пока солнце не встанет. Я дурак, который отпустил тебя и потратил тринадцать лет впустую, тринадцать лет жизни без тебя. Я дурак, потому что всё чего мне не хватало — это ты. Ты, который спас меня когда-то, ты, которого я хотел тогда ещё мальчишкой защищать от всех, ты, который лёжа в больнице, послушал меня и не рассказал своим родителям правду. Я не знаю, что это, как это называть, но если ты не мой истинный — я отказываюсь верить в грядущий день, я отказываюсь верить во все правила и истины. Растерянный Юнги оглядывает его черты лица тыльной стороной ладони, поглаживает его лицо и сам тянется к его губам. Слезинка скатывается по его лицу, от тоски, которую он ощущал тринадцать лет и от счастья, что его влюблённость отныне взаимная.

***

Слишком много слов было сказано и слишком много дел было сделано. Время всегда будет стремительно нестись, сметая целые цивилизации. Во веки веков, во все грядущие времена будут те, кто будет лишь смотреть и мечтать, и будут те, кто будут желать и получать. Если через две сотни лет любовь будет признана болезнью, которая будет страшнее чумы и рака, всегда найдутся двое, которые будут на своём примере доказывать, что любовь отнюдь не прекрасна и сладка на вкус, терниста, безумна, бездумна и глупа. Но они выберут прожить три года в любви друг с другом находясь в канаве, но рядом, чем долгую жизнь на вершине без забот и проблем, но без любви. Если любовь — яд, я испью его до последней капли. За вас, Господа! * Фридрих Ницше — Так говорил Заратустра