born to die.

Боль на вкус как вино. Она терпкая, сначала слегка сладкая, а позже раскрывается нотками горечи, подступает к горлу, заставляет давиться. Чонгук боль залпом каждый день выпивает, допивает, возобновляет. Ему боль напоминает, что он жив, что он дышит, ходит, кое-как с кровати по утрам встаёт, но большего не позволяет. Это всё, на что способен Чонгук. Его разум помутнился, руки не могут меч держать, а язык не способен внятно слова произносить. Он не может её заглушать, не может её побороть, потому что чем больше он с ней бороться пытается, тем сильнее она о себе напоминает. Чонгук знал, что Юнги по лабиринту сбежал, но не остановил его, а просто отпустил. Позволил уйти раз и навсегда, чтобы никогда больше не видеть, не слышать, потому что руки к нему тянутся, а сердце к его ногам просится, но корона не позволяет. Спустя три дня после побега Юнги, Чонгук закрыл все границы с королевством Намджуна, объявив его врагом и предателем. Ошеломлённый Намджун слал Чонгуку письма, порывался к нему наведаться, на что получал краткий ответ — только посмей явиться и грянет война. Намджун лишь осел в своём кресле, много думал, вспоминал, но понять не мог. Что стало причиной этому? Так прошло три месяца. Лицо Чонгука покрылось щетиной, а бессонница добивала лучше, чем боль, ведь во снах он мог жить, мог каждую ночь омегу видеть, вновь его касаться, нежные руки целовать, им одним дышать. Но даже сны у него отобрали.

***

Сокджин явился спустя три месяца и три дня со своей многочисленной армией. Он не встретил никакого отпора, вошёл в замок, где его Чонгук смиренно ждал, пустым взглядом рассматривал. — Кто ты и что тебе нужно? — также безразлично спросил Чонгук. — Я думал, обстановка здесь получше будет, ненавижу на самом деле холод, — кривится Сокджин. Он проходит мимо Чонгука, задевает его плечом, рассматривает интерьер и после заявляет. — У нас получилась славная игра, Чон Чонгук. — Какая игра? — пробудившись от каматоза спрашивает Чонгук. — Кстати, без короны тебе лучше, — произносит Сокджин, насмехается. — Какая Игра?! — повышает голос Чонгук. — Прошу прощения, разрешите представиться, Ким Сокджин, — в ленивом реверансе кланяется. — Но…но…ты же умер, я убил тебя, — не моргая произносит, запинается Чонгук. — Меня? Ох, ту жалкую пешку. Да, ты убил, но не меня. — Моя стратегия войны такова: никакой чести, никакого достоинства, если моя подлость позволит мне отвоевать королевство, то почему бы ею не воспользоваться? Вы все, абсолютно все, с кем я воевал, ни один из вас не видел моего лица и каждый из вас был слишком горделив и самолюбив, чтобы заметить, что что-то не так. — Твоя гордость погубила тебя, — Сокджин своим указательным пальцем виска Чонгука касается грубо, будто делясь с ним простой истиной. — А где твоя шавка? Юнги? Да, кажется Юнги, ах точно. — Юно, милый, иди ко мне, — из толпы выходит Юно с победной ухмылкой. — Моя радость, тебе стоит памятник поставить, как самому лучшему войну, самому хитрому и несомненно коварному. — Поставишь, обязательно, — довольный собой отвечает омега, свои ногти рассматривает стервозно. — Вижу, ты ничего не понимаешь, глупый король, — шутливо произносит Сокджин, за талию омегу приобнимает. — Знаешь, чем хорош Юно? Он, как крыса. Всегда пробирается туда, куда мне пути закрыты, он из любой щели вылезет, из любого горящего дома нетронутым, из воды сухим, перед этим, разрушив всё до основания. — Я хочу увидеть реакцию, — обращается Юно к Сокджину, альфа лишь жестом позволяет Чонгуку рассказать всю истину. — Драгоценный король, — вновь маску надевает омега, невинного играет. — Ваш драгоценный омега вам не изменял никогда, ох, он так любил вас, — руку ко лбу прикладывает, — он вас ждал с войны, за вас Богам молился, просил вас ему вернуть, а господин Намджун с честью вашего омегу охранял, никогда его не обольщал и к нему не притрагивался. Они были вам верны. Но вы настолько глупы, что поверили шайке слуг, даже те глупые свидетели, которых я подговорил, они ничего не видели, но поверили мне, я всё выдумал, — он заливается смехом, слезу утирает. — А, — смотрит на альфу Юно, рыжие волосы драматично поправляет, — ты думал, что вокруг вас будут счастливо птицы щебетать и жизнь ваша будет «вместе до конца»? Ты самый глупый и доверчивый король из всех мною виданных. — Глупый король, глупый, глупый, — напевает Юно, кланяется в реверансе перед Чонгуком. — Что же ты натворил? — ответ без вопроса в его голове молотками без остановки тарабанит. Чонгук не различает, что ему говорят, не слышит, как ему что-то кричат, не чувствует, как его волокут по лестнице в темницу, находящейся под замком. Он не чувствует ничего, отключён от мира, парализован осознанием своей никчёмности и грузом совершённой ошибки, от которой он не сможет убежать, даже лишившись жизни. Капилляры одни за другим лопаются, кровь стала медленнее пульсировать по ниточкам вен, в ушах звон, перед глазами — он. Прекрасен, словно первый снег, словно лучи солнца, ласкающие всю тварь земную, на его лице лишь улыбка, благочестивая, счастливая, краешки губ приподняты, а алые губы не бледны, как тогда, когда альфа его на полу холодным оставил в собственной крови, опороченным. Лёгкий ветер его волосы развивает, а сидящие на нём белые вещи придают его коже незабываемое сияние. Идеален, прекрасен, в нём всё слишком для этого мира. Мир для него грязен, мир не достоин его лицезреть, по его следам ходить, его добротой пользоваться. Он глупый король, самый глупый на всём белом свете. Он поверил тем, кому не надо было верить, он пошёл на поводу гордыни и не позволил своему сердцу молвить, вести глупого короля по верному пути. Чонгук сидит на сырой земле, в теле его нет сил, все силы исчезли, испарились, ему не нужны войска могучие, королевства, любовь — его народа и власть. Ему не нужна проклятая корона из белого золота, которая три династии сменяет хозяинов. Ему ничего не нужно в этом мире. Глупый, глупый, глупый король. Потерял, разбил, уничтожил, в землю втоптал и глазом не моргнул, белоснежно чистый цветок в своей руке сжал, кровавые пятна лишь остались, выплюнул, выбросил, собой солнце заслонил, самолично кол в сердце вогнал. Но ради чего? Из-за чего? Почему? Потому что не верил сердцу, а поверил тем, кого не знал толком, сопоставил ложные факты, а любовь с его стороны не увидел, глаза гневном затуманенные лишь упрёк видели и измену. Глаза порочные видели то, о чём ему наврали, пока глупое ничтожное сердце стучало в груди набатом, а зверь скулил и когти рвал, умолял о пощаде, просил не верить. Корона сжала его череп, деформировала, позволила червям сомнения, ловко пущенными Юно, раздор сердца с разумом устроить. А Чонгук словно малец, глупый ребёнок, которому конфеты обещают, поверил, повёлся, как дурак, теперь расплачивается своим глупым сердцем, которое в груди уже и не стучит, изнемогает и еле ритм улавливается. Нет, корона ему не нужна. Ему нужен только омега. Всегда и во веки веков, пока он дышит, пока ощущает хоть что-то, пока разум ещё не помутнел окончательно, но даже сошедший с ума Чонгук будет лишь молить вернуть ему омегу, чтобы отныне и во веки не потерять, к его ногам припасть и молить, молить, молить. Хотя бы ветром стать, или солнечным лучом, за миг до смерти чтобы его касаться, его ощущать, запах мяты с собою забрать. — Глупый, глупый король, — кричит Чонгук в сырой тёмной камере, напоминающей хлев для свиней.

***

В мире, где каждое королевство отлично одно от другого, словно небо и земля, есть ещё один воин, о котором мало было сказано, да и сказано было совсем светлое. Он представлен был как солнечный омега, чьими руками были собраны травы, цветы редкие, чьими нежными руками любил достопочтенный, ныне король Намджун, упиваться. Чимину с самого рождения была уготована особая роль госпожой судьбой. Она не страстно любила Чимина, как Юнги, и не так ненавидела, как несущего смерть Чонгука. Но, тем не менее, госпожа судьба выделила своё драгоценное время на расписание участи омеги. Она сделала омегу пешкой и связующим звеном, тем, кто врага победит, но при этом в сырой земле гнить будет, без лавров и почёта, без любви и счастья. Судьба всё же распустила косы, да над ним покрутилась, подарила пару мгновений счастья и любви, но после и отобрала всё, позволив омеге лишь перебирать воспоминания, дабы полностью не очерстветь, а геройства и мужества набраться. Милый Чимин слишком добродушное и милое дитя, которое всей своей душой любило цветы, природу, зверей, перистые облака, туманы, росу на утренней траве, запахи лесов, особенно после дождя. Он был словно принц, со светлыми солнечными волосами, доходящими до плеч, в его волосах всегда были цветы, в глазах живой задорный огонь, сладкий тягучий смех, голос, словно нежный бархат, а кожа цвета персика. Чимин любил жизнь в каждом её проявлении, в каждом дне умел отыскать причину для радости и причину для печали. Чимин был и будет тем, кто оставался невидимым сотворителем будущего мира, своим мировоззрение давая пример, как стоит жить. Судьба и глазом не повела, а позволила омеге счастье рядом с принцем Намджуном наслаждаться. Позволяла им в лес сбегать на рассвете, поцелуями полными любви делиться друг с другом и такими же жаркими прикосновениями двух тел. Намджун был суров со всем миром, но только не с омегой. Омеге он обещал богатую и красивую жизнь, обещал моря и королевства, а Чимин лишь шутливо отмахивался, говоря, что ему ничего не нужно, никакая корона ему не заменит альфу. Но Намджун, сам того не понимая, стремился всей своей душой и естеством к короне, он рос во дворце, учился у лучших мастеров и учителей, которые все в один голос твердили — нужно быть лучше, покорять вершины. И Намджун впитывал в себя этот слоган с молоком папы, рос и запоминал, чтобы стать единственным королём. Чимин видел в альфе это стремление быть на вершине, пока омега отдавал всего себя альфе, Намджун лишь на половину омеге отдавался, остальная половина была занята короной. Чимин шутливо произносил, что корона его проклята, а со временем Намджун в этом убедился, когда потерял. Альфа не винил омегу за его уход, а принял неизбежное, проклиная лишь себя одного. Чимин отал свою жизнь Сокджину, в обмен тот обещал не нападать на короля Намджуна, не пачкать их земли войной. Чимин смиренно голову перед Сокджином опустил, а тот тешился, проворачивая ещё один многоходовой план, сразу после Чонгука и к Намджуну доберётся, лишая альфу почвы под ногами, так же, как и Чонгука. Поэтому и держит Чимина при себе, чтобы в подходящий момент правду Намджуну раскрыть, показать, насколько тот ничтожен, что по глупости своей омегу растоптал, не уберёг и не защитил. — Теперь это твои покои, — рукой обводит Сокджин, подталкивая Чимина в комнату. Омега ощущает ещё не выветренный запах мяты. Чимин похож на куклу, он не помнит уже сколько дней находится в сокджиновых руках, не помнит, какое количество раз он позволял своим телом пользоваться. Он потерял счёт времени, волосы цветы солнца стали серыми, когда-то живые глаза стали блеклыми, тело измученным и грязным. Чимин ненавидит себя, но даже повязнув в грязи, любит Намджуна настолько, что готов сотню раз в болоте тонуть, лишь бы его уберечь и защитить. На плаву держится, веря словам Сокджина, что тот не тронет его альфу. Чимин касается стола запыленного, касается зеркала и видит там измученного омегу, он водит глазами по комнате, замечает разные предметы, которые ещё хранят в себе воспоминания бывших хозяев. Чимин надеется, что прошлые хозяева сейчас в полном порядке и жили счастливо в этом замке. Чимин сломан. Он знает, что сотворил Сокджин с королём этих земель, как почву под ногами у него стёр коварным образом, отбирая у короля его омегу. Чимин начинает догадываться, что и сам в плену у Сокджина лишь для того, чтобы однажды он смог Намджуну досадить. Но он не позволит. Никогда. Он сам умрёт, грудью его своей прикроет, но ни один камень и ни одна стрела к альфе не долетит. Чимин опорочил свою некогда чистую душу, теперь его не волнует природа, он не любит цветы, он не мечтает о рассветах и закатах. Его волнует лишь та пустота в груди, которая просит омегу закончить мучения.

***

Пять долгих дней войска Сокджина творят безумства, наёмники творят беспорядки на улицах, насилую и грабят простой люд, а Сокджин и не думает их останавливать. Он в замке пир закатил, а рядом с ним Юно в лаврах и шелках беснуется, корону на себе примеряет, в дорогие одеяния и меха кутается. Чувствует себя на своём месте. — Господин Сокджин, — по лестнице спускается полуобнажённый Чимин. На нём лишь одна белая рубаха, которая свисает с плеча. На шее у него тоненькая нить из золота. Он обольстительно у лестницы ждёт, на других многочисленных людей Сокджина не смотрит. — Мне стало совсем скучно и я решил позвать вас, повеселиться, — он своей рукой касается подкрашенных алых губ. Чимин привёл себя в порядок, чтобы завлечь Сокджина. Он никогда не пытался ему нравится и сейчас ему мерзко от самого себя. — Моя куколка, сегодня ты обворожителен, — скалится альфа. — Неужели месяца смирения дали о себе знать и ты принял своего истинного хозяина, — со стула во главе стола встаёт, под крики и свисты альф к омеге поднимается. — Так как вы, никто не сможет меня ублажить, только вы даёте мне то, о чём мечтает каждый омега, — к нему на встречу двигается, его обнимает за шею, позволяет альфе его ягодицы в руках сминать. — Все омеги одинаковые, — прикусывает мочку уху, оттягивает. Чимин с Сокджином удаляются в покои Чимина. Омега скидывает с себя в полумраке рубаху, а альфа тем временем на кровать усаживается, опьянённый своей победой и вином он не чувствует никакого подвоха. — Самый сильный, — хватает со стола бокал с бордовой жидкостью Чимин. Он полностью обнажённый к нему медленно подходит. — Самый прекрасный, могущественный, самый умный и неповторимый. О вас легенды будут слагать, вам будут поклоняться, вам будут подражать, — он груди альфы касается, пальчиком водит, заставляет альфу лечь на кровать, сам на член насаживается, свою речь продолжает с бокалом в руке. — Каждый омега будет желать вас, каждый воин будет пытаться вам равняться. Только вы смогли сотворить то, что никому не удавалось, так выпьем же за вашу победу, пусть все королевства перед вами падут ниц, а я за вашей спиной буду стоять и за вас молиться. Сокджин опьянён, собой гордится, себя хвалит, без доли сомнения он бокал из рук омеги выхватывает, пару глотков делает, на прикроватный столик откладывает и хлопает рукой Чимина по ягодице, прося двигаться, принести своему господину удовольствие. И Чимин слушается, сладко стонет, выгибается, глубже насаживается, последний поцелуй альфе дарит. Сокджин смотрит на омегу в немом испуге, а рот его уродливо открыт, он хватается руками за горло, по груди своей стучит, не может воздуха набрать. — Глупый, глупый король, — с него Чимин слезает. — Ты ли, шавка, думал, что королём будешь? — он громко смеётся, у его головы садится, ногу на ногу поставил. — Сдохни, — безэмоционально он произносит, видя, как альфа синеет и бьётся в судорогах болезненных. Вот и всё. Теперь всё кончено. Чимин сделал то, что давно нужно было сделать, только момента подходящего не было. Сердце нашло покой. Чимин ложится рядом с Сокджином и до дна выпивает бокал с остатками вина с ядом, который он собственноручно сделал. Чимин наконец-то обретёт покой, а вся грязь с его тела золой спадёт, где-то на границе двух миров. Он вечным сном уснёт, а во снах со своим любимым будет. И не будет ни королевств ни королей, никаких корон и никаких титулов. Только они вдвоём на белом свете, они как и когда-то будут в цветочных лугах лежать, а рядом с ними их дети будут бегать. Как же Чимин мечтал создать семью с Намджуном. Мечтал родить Намджуну альф, чтобы они были такие же, как отец, и омег, чтобы были такими же, как папа. Чимин слезами уже не давится, не держит в себе, своё обнажённое тело не прикрывает, ему уже всё равно, какими их трупы найдут. Сейчас не только его тело оголено, но и душа. Истерзанная, вся в шрамах и рубцах, измученная и избитая. Он так часто кочевал с Сокджином, что забыл свой родной дом, но понимал, что дом в руках его альфы. Чимин слышит доносящиеся с первого этажа крики, звон стали и разбивающейся посуды. Но теперь это его не волнует. Он ждёт прекрасную смерть, о которой так мечтал, в глазах уже темнеет, а воздуха не хватает, он улыбается горько, глаза прикрывает, проваливаясь в сон навсегда. Он спас сотни жизней, но свою так и не смог сохранить. Великий и отважный воин, с добрым сердцем и солнечными волосами, живыми глазами и желанием жить. Таким он навсегда останется в истории, и таким его смерть по пути поведёт, приговаривая, что омега славно выполнил свою работу. Смерть обещает ему, что в следующих жизнях он подарит ему нескончаемое счастье, а омега кивает, следует за ней, не оборачивается, на свою жизнь не смотрит. Мало в ней было хорошего, но всё хорошее в ней только одним словом он может описать — Намджун.

***

Намджун получил весть, что границы с королевством Стали закрыты, армия Чонгука выставлена по периметру, не выпускают и не пропускают никого, перебежчиков отстреливают, добивают. Намджун с места подорвался, хотел своими глазами это увидеть, не верил, что альфа ни с того ни с сего, наплевал на их дружбу, без предупреждений стал врагом номер один. Увидел, поверил. Он отправлял Чонгуку письма с парой предложений коряво выведенных от нервов и стрессов — почему, Чонгук? Что случилось? получал в ответ лишь краткое, также выведено коряво — только явись и грянет война. Намджун не мог позволить себе такую роскошь, не мог развязывать войну с тем, кого считал своим другом. Нет, ему не было жалко золота, людей, ничего, он смело шёл на войны, из людей живые щиты делал, но только не против Чонгука. Он всегда был тем, кто рядом с ним стоял, кто с ним земли отстаивал, как и Чонгук в нужное время помогал Намджуну. Намджун сгорел подобно свече, часто вечерами утопал в вине и выдержанном коньяке у камина, посещал свои чертоги разума, вспоминая последние события, раздумывая, что могло разозлить его друга. Месяц, затем и второй месяц раздумий и вопросов в пустоту, Намджун решил, что раз уж не может лично с Чонгуком поговорить и всё разузнать, он своего человека в замок отправит, который расскажет Намджуну об обстановке. Намджун отправил непримечательного альфу из своей личной армейской свиты, он верил ему и потому наказал, быть осторожным, возвращаться в родные края живым и невредимым, слышать и слушать, следить за тем, что там происходит и если на голову Чонгука грянет беда, он должен Намджуну всё доложить. Альфа докладывал Намджуну лишь то, что омега короля отныне не живёт в замке, а от здешних слуг узнал, что омегу выгнал лично король, другие говорили, что омега сам ушёл, некоторые вообще придумывали на ходу свежие сплетни. Намджун не лез в эти дела, может, повздорили, а может, не нашли общего языка. Намджуну омега его друга был безразличен, но если бы ему грозила опасность, Намджун бы своей спиной его прикрыл и от беды уберёг, ради друга. Намджун и Чонгук никогда не говорили, что они друзья. Мало слов в их взаимоотношениях было, но было много действий, они ощущали это подкожно, что они друзья. Они спина к спине сражались, рука об руку в паре метров от смерти стояли, но веру друг в друга не теряли, знали, что умрут, но не сейчас и не скоро. Чонгук часто звал Намдужна на охоту, они часами могли по лесам на своих лошадях диких птиц выслеживать, а после, этих самых птиц вечером в тихой обстановке съедать, запивать вином, дела своих королевств обсуждать. Они никогда не говорили о прошлом, Намджун не знал откуда родом Чонгук и что с ним было, он знал лишь то, что альфа силён и телом и душой, они всегда говорили только о будущем. После прихода Сокджина, молодой альфа со всех ног мчался к границе, отправлять письма отныне было не безопасно, его в любой момент могли раскрыть. Намджун, выслушав рассказ альфы, стал готовиться к войне, возможно самой большой и беспощадной, он собирал войнов и о своём королевстве не забывал, укрепил границы, ввёл экстренное положение, призывая всех граждан быть на чеку. Он восседал на вороновом коне, весь в тёмно-синем военном обмундировании из плотной кожи, а за ним многотысячная армия: лучники, мечники, наёмники. Он напал на всех войнов Сокджина неожиданно, когда те ещё находились в каматозе от вина и лени. Он с особой жестокостью их убивал, пленников не оставлял, не жалел ни юнцов ни стариков. Войдя в замок, началась кровавая бойня с теми немногими, кто стоял на ногах и кое-как держал меч в руках. По просторам замка и с наружи велись бои, армия Сокджина прибывала словно саранча, Намджун шёл уверенной походкой по лестнице в темницу под замком, он шёл к одиночной камере и видел лежащего на земле Чонгука. Подойдя к стальной решётке, приглядевшись, он не узнал друга, щетина на его лице, красные полные боли глаза, худое тело, заляпанное в крови и грязи, и полуоткрытый рот, рядом возле него лежали сухие и заплесневелые куски хлеба, словно для собаки и падали. Не было ни воды, ни хоть какого-то подобия койки, кровати, лишь сырая земля, грязь и смрад. — Чонгук, — сердце Намджуна дрогнуло неприятной болью. — Что они с тобой сделали, — он мечом срывает ржавый замок, незамедлительно к нему подходит. Чонгук, лежащий на земле, не реагирует, лишь смотрит в точку перед ним не моргая. — Я никогда не прикасался к Юнги, он никогда тебе не изменял, это был план Сокджина… — Я знаю, — перебивает альфу Чонгук, хрипит себе под нос. — Я всё знаю, — впервые Намджун видит, как глаза альфы налились слезами, горькими и непривычными для них — альф. Говорят, альфы не плачут. Это лишь удел омег. Нет, альфы плачут, особенно когда в груди месиво, когда нет смысла ни в чём и ни в ком. Когда не знаешь, зачем дышишь, но зачем-то за жизнь цепляешься. Альфы плачут, в одиночестве, когда нет ни единых глаз, ни одного свидетеля. Горько и громко, со слезами добивая себя, ухудшая своё моральное состояние. Намджун обнимает его, сам еле сдерживается, видя такую картину, которую он никогда не мог вообразить. Тот, кого все боялись и кто на колени ставил одним своим взглядом, кто без страха и сомнений на войну шёл и выигрывал лишь за счёт своей смекалки и уверенности в будущем дне. А сейчас он разбит и сломан, и если бы Намджун смог хотя бы немного боли его забрать, он бы сделал это не раздумывая. — Прости меня, Намджун, — Чонгук на него смотрит, не имея сил встать. — Прости, что был так глуп. Глупый, глупый король. — Не смей. Слышишь? Никогда не произноси эти слова. Мы отвоюем твоё королевство, корона станет твоей. — Мне не нужна корона, королевства, ничего мне не надо. Молю, только отведи меня к нему. Я хочу к нему настолько сильно, что не смогу прожить ни дня. Если он погиб, я следом за ним. Моё сердце только рядом с ним, — поток слёз на его глазах раны свежие размокают. — Отведу, клянусь своей жизнью.

***

Снаружи бойня велась день и две ночи. Армию Сокджина чумой покосило. Намджун выиграл эту бойню, но не войну. Пока Сокджин жив, война будет длиться долго и ожесточённо. Уставшие солдаты валятся пластом на землю, пол, пытаются отдышаться, прибывают простые люди и медбраты, выжившим раны перевязывают, кровь останавливают. Намджуну доложили, что Сокджин на второй этаж с омегой уединился в тот день, когда они в замок грянули. Альфа уверен, что Сокджин давным-давно сбежал, словно крыса, но сердце отчего-то ноет, свербит, в диком темпе заходится. И альфа поднимается, проверить на всякий случай. Он открывает двери дубовые, одни из многих, именно к этим дверям сердце тянулось. Потухшая свеча на столе, разбитый бокал на полу. Он смотрит, глазам не верит, бьёт себя по лицу, не может поверить, принять. Смеётся, словно обезумевший, к стене отползает, повторяет себе под нос — нет, нет, нет. Не здесь и не сейчас. Нет, это не правда, это сон. — Господи, — он хрипит болезненно, словно побитый горящей стрелой и пламя уже ожоги смертельные оставляет. — Если ты есть, пусть это будет не он. Пусть он будет где-то в другом месте, пусть он будет счастлив, пусть и не со мной, но счастлив, Господи, пусть это будет не он. Намджун поднимается с пола, на трясущихся ногах медленно, боясь оказаться правым, подходит к двум бледным трупам на кровати и видит Чимина. Слышал ли Господь Намджуна? Конечно слышал, но безразлично к его мольбе отнёсся. У Господа слишком много дел на бренной земле, чтобы время вспять перекрутить и всё исправить. Господь не помощник. Господь наблюдатель. Он смотрит и слушает, но не помогает. Он лишь решает, куда душу отправлять, к себе и крылья даровать или к Дьяволу навеки. Судьба забрала из тела израненную душу Чимина. Но скоро ещё одну примет, который на коленях будет молить о том, чтобы его к омеге отвели. Намджун рыдал, истошно, громко, безумно. Его не волновало то, что омега раздет, а рядом с ним Сокджин. Альфа никогда не узнает о том, что омега спас много жизней, и Намджунову тоже. Он всё бы Чимину простил, лишь бы только тот был жив. А сейчас перед ним его прекрасный солнечный Чимин-и, которого альфа любил всю свою сознательную жизнь и в могилу с собой эту необъятную любовь заберёт, чтобы с достатком однажды омеге её отдать. Ему не нужна корона теперь, ничего ему не надо, он бы не раздумывая от всего отказался, лишь бы омега сейчас был жив. Он к Чимину нагибается, тело его дрожит, а солёные слёзы капают на лицо омеги, который, казалось, спит. Лишь бледные губы и отсутствие дыхания выдают приход смерти. Он руками дрожащими его лицо поглаживает, голову приподнимает, вглядывается в столь любимые черты лица, целует губы, пытается жизнью уже ненужной поделиться. Но омега спит. И Намджуну бы уснуть рядом с ним. — Как же я люблю тебя, — еле произносит, слезами давится.

***

Чимина похоронили на утёсе, с одной стороны море, с другой стороны лес непроглядный. Намджуна долго не могли оторвать от мертвого омеги, а после привести в чувства. После похорон он десять часов у могилы провёл, приклонился, что-то шептал, говорил, после улыбался как безумный. По приказу Намджуна, вокруг его могилы цветы рассадят, деревья. А на камне выведено — Любимый омега, любимый муж, отец моих детей. А под камнем большими буквами выведено на латыни — Я буду любить тебя всю свою жизнь. Я найду тебя в следующих жизнях. Навечно. Чонгука привели в порядок, а Намджун потерял рассудок, но своё слово выполнил. Потеряв свою любовь, он не позволит другу свою потерять. Сопроводив лично Чонгука к цветущему королевству, Намджун отправился в теперь чужие для него земли. Намджун надел корону безумия. Теперь он кровавый король.

***

Юнги не врал, в его родных землях действительно знойное лето, но тем не менее лёгкий ветерок создаёт невероятное ощущение в груди. Измученный Чонгук еле передвигает ногами, исхудавший, лицо его осунулось, скулы стали острее, руки и тело худее, слишком много шрамов уже не украшают его лицо, а показывают все изъяны. У него нет ничего при себе, ни золота, ни монет, ничего. Чонгук навсегда снял корону. Она теперь ему не нужна. Он минует деревья, истоптанную повозками тропинку, подходит к деревянным воротам к поместью, минует сад. Родители Юнги не узнают в альфе короля, того, которого они когда-то видели, лишь охают и без лишних слов провожают альфу к летнему саду. Чонгук стоит и не дышит, видит его, сидит в плетёном кресле в белой рубашке, как в его снах, чёрная макушка чуть наклонена вниз, он видит лишь его спину и сердце его разрывается, слёзы к горлу подкрадываются. Он медленно к нему подходит, руку тянет к омеге, боится, что это сон. Юнги, почувствовав любимый/ненавистный запах вздрагивает и оборачивается. Испуганно смотрит на альфу, будто тот пришёл его добить. Затем маску безразличия надевает на лицо, обратно поворачивается к нему спиной. — Зачем ты пришёл? Добить? — Юнги старается ровным тембром говорить, но выходит плохо, руки дрожат, а сердце ноет, увидев альфу в таком состоянии. — Почему ты не сказал, что ты не виноват? — после минутной паузы произносит альфа. — А ты бы поверил? — усмехается Юнги, не поворачивается в его сторону, а альфа и не делает попыток подойти к нему поближе, так и стоит прибитый к земле. Боящийся развеять сон, боится, что это опять игры его разума, мираж. — Конечно бы не поверил. Корона не позволяет, — горько добавляет омега. — Корону я снял навсегда, королевства мне нужны без тебя. Всю жизнь я шёл к тебе, моя любовь. Всю жизнь я искал тебя. Никакие богатства и золото не заменят мне тебя. Я буду жить, пока тебя буду видеть, — он медленно подходит к омеге, а Юнги не сдерживаясь беззвучно плачет. — Молю, — в метре от Юнги произносит. — Прости меня, я готов на коленях перед тобой ползать, я готов на всё, лишь бы ты простил меня. Между ними висит долгое молчание, а папа Юнги скрываясь с супругом за дверями поместья рыдает, спрятавшись в объятиях мужа. — Простил, — произносит омега, а с души Чонгука огромный груз падает. — Но никогда не забуду. — Не по своей воле простил, они меня заставили, — сквозь слёзы смеётся омега, свой живот поглаживает. Чонгук не понимая, о чём говорит омега и кто его заставил, обходит кресло и лицом к лицу возле омеги останавливается, он глаза отпускает и видит выпирающий живот омеги. Исхудавшее тело альфы не в силах справляться с эмоциями, он дрожащими руками об колени упирается, а после на колени падает перед омегой. — На таком сроке живот большой, врач сказал, что их там двое. Не знаю почему, но я уверен, что там альфы. Они будут очень буйные, — рыдает омега, улыбается сквозь слёзы. — Можно? — руку к животу протягивает альфа, а глаза налились слезами. — Нужно, — кратко омега заявляет. Чонгук медленно дрожащими руками касается живота омеги, поглаживает и на кончиках пальцев ощущает их тепло, чувствует счастье, коего у него до омеги никогда и не было. Он за это счастье всю жизнь перед омегой расплачиваться будет, всю жизнь его будет благодарить, на руках носить. Ведь омега подарил ему смысл жизни, теперь в жизни Чонгука ещё два ангела появится, которых он будет неустанно ястребом оберегать, своими объятиями защищать от всего мира. Тёплое лето было особенно прекрасным в цветущем королевстве. Оно дарило всем окружающим тепло и радость, Чонгуку покой, а Юнги нескончаемое счастье. Омега, когда узнал о беременности, хотел избавиться от них, но не смог. Решил, что если судьба с ним была не милостива, то его дети не должны страдать. Он подарит им всё то, чего ему самому не хватало. Но судьба любит Юнги и презренно ненавидит Чонгука. Однако, даже она не смогла их разъединить и лишь приняла тот факт, что им по отдельности нельзя. Чонгук окреп, встал на ноги, под чутким надзором свёкров поправился и вновь стал самым завидным альфой. Юнги пыхтел и ругался с альфой, ревнуя его к каждому столбу, но после успокоился. Чонгук открыл своё дело, под его руководством было открыто много шахт по всему королевству, люди буквально дрались за место работы под крылом Чонгука, ведь только у него были хорошие условия труда и нормальная зарплата. Чёрствые от нищеты люди прониклись благодарностью к Чонгуку и работу свою выполняли хорошо, отчего дело альфы только росло. Он постепенно учился доброте рядом с Юнги, постепенно его душа расцвела подобно цветам. С каждым днём их маленькая семья с двумя младенцами, как и предпологал Юнги — альфами, была счастлива. Рядом всегда находились свёкры Чонгука, родители Юнги, помогали молодым, а Енджин в день крестин младенцев подарил Юнги красные амаранты, которые когда-то Юнги выбирал для свадебного букета, что на языке цветов означает неумирающую любовь. Свадьбу Чонгук и Юнги сыграли спустя четыре года с большим размахом. Альфы-близнецы повели папу к алтарю. Чонгук в чёрном костюме стоял и влюблёнными глазами смотрел на любовь всей своей жизни. А двое прекрасных альф, обычно шальных, но в день свадьбы на удивление спокойных, с двух сторон держали папу под руки. Чонгук наконец-то обрёл счастье. Раз и навсегда. Конец.