the great shipwreck of life

я много говорю в последнее время. это забавно. ты говоришь, что красота эфемерна и неощутима, но присутствуешь в моей жизни постоянно и позволяешь моим зрячим рукам считывать библию, вырезанную жизнью в твоей мягкой мраморной коже. так я познаю бога. (в лоно церкви мне ещё предстоит войти.) ты говоришь; я смотрю не на готовые обнажиться пылающие деревья, а на твои спокойные руки в тонких серых перчатках. ты говоришь мне о неудержимости прекрасного, но позволяешь мне держать тебя за руку, когда мы идём домой. это далеко не единственное открывшееся мне противоречие в твоих словах, но самое стойкое и любимое. твоя жизнь развивается параллельно моей, но никогда не перестаёт поражать меня, восхищать меня, подстрекать меня. мы обе взрослеем, но ты всегда остаёшься мерилом моих принципов и стремлений. моя прекрасная, моя только к себе жестокая, скажи, как тебе это удаётся? когда я спрашиваю тебя, что ты помнишь о мире, в котором не было меня, ты отвечаешь, что ничего, и мне приятно быть твоим первым воспоминанием, даже если там я лишь сопящий живой комок на руках нашей матери. потому что я в твоих руках, я дома, я в своей колыбели это моё первое впечатление, и, наверное, мне стоит извиниться перед нашей матерью, потому что это действительно несправедливо, но я ничего не могу поделать с избирательностью моей памяти. иногда она болезненно точна и остра и неумолима; иногда она разваливается расплывается у меня в руках как ком мягкой бумаги; иногда ты радостно улыбаешься в ответ и обнимаешь меня, а иногда говоришь не сегодня; твой голос создан для всего: для сказок, для песен, для ласки, — но он не создан для этих слов, они не подходят, они малы ему, но я учусь принимать все странности этого мира, потому что в итоге ты всегда возвращаешься ко мне. ты учишь меня переносить боль и пытаешься внушить мне отвращение к страданиям других. у тебя не получается, потому что некоторые люди понимают только один язык, и это язык боли и унижения, а мне всегда недоставало твоей сдержанности, сестра. твоего изящества. твоей доброты. твоего всепрощения. твоей самоотверженности. у меня есть только то, что я чувствую к тебе, и оно не рождается в одну ночь, а проходит долгий путь роста, деления, развития и становления и в итоге прорастает во мне. немного изменяет, подстраивает под себя, калибрует и уточняет. оно никак не влияет активно на мир вокруг, а лишь позволяет мне по-новому оценить его, увидеть с неожиданных углов, впустить в себя глубже, ощутить ярче. это можно только почувствовать, потому что реальность не имеет ничего общего со словами, которые ты используешь, чтобы описать её. ты когда-нибудь видела фотографию себя, сделанную неожиданно, когда ты не знала, что тебя фотографируют? сделанную с угла, с которого ты не можешь увидеть своё лицо в зеркале? фотографию, глядя на которую, ты думаешь: «это же я! но и… не совсем я»? так я смотрю на себя, касающуюся твоего плеча, тянущуюся за твоей рукой, прогибающуюся под твоей простой лаской, вдыхающую запах твоих волос и кожи, целующую твои щёки и руки, дремлющую на твоих коленях. не способную уснуть ночью. закусывающую губу. задирающую ночную рубашку. гадающую, какой бы ты была на вкус. это не я. не совсем я. в этом нет ничего такого. довольно долгое время. маковый бутон уже заключает в себе весь возможный потенциал цветка, но мы всё равно радуемся его раскрытию, потому что оно закономерно, естественно и прекрасно. когда я впервые целую тебя в губы, ты не отталкиваешь меня, потому что ты выше или ниже этого, и я уже никогда не узнаю наверняка. ты не отвечаешь мне, и я отстраняюсь, чтобы лучше видеть твоё лицо. моё сердце бешено дёргает податливую тюрьму рёбер. ты говоришь мне, что я не понимаю, чего хочу. я говорю, что понимаю это слишком хорошо. так хорошо, что больше не могу жить с этим пониманием. мне необходимо разделить его. ты не отвечаешь: гладишь меня по голове так, будто только у меня дрожат ледяные пальцы, и просишь подождать. в это мгновение я понимаю, что главное препятствие заключается не в том, что мы носим одну фамилию, и даже не в том, что наши тела устроены одинаково. (я не вижу этого, потому что в моих глазах распускаются маки.) правда оказывается болезненно неочевидна: ты тоже хочешь этого, и это знание пьянит и приятно жжёт мою глотку, поэтому я жду. я послушна. я податлива. спустя месяц первый поцелуй от тебя клеймом горит на моих губах, и я ношу его с гордостью, как корону. когда ты получаешь всю разницу между сегодняшней датой и датой в моём паспорте, все необходимые подтверждения, потраченные на возведение баррикад для штурма своих непоколебимых однозначных принципов, ты наконец разводишь мои бёдра, как деревянные ножки мольберта, и гладишь мою кожу, как свеженатянутый холст, и боже мой так вот каково это — быть произведением искусства. на лице нашего отца удивление, непонимание, отвращение резко и нервно сменяют друг друга, и в эти несколько мгновений он обнажает больше эмоций, чем я порой видела за неделю, а наша мать останавливает свой поспешный выбор на каменном выражении испуга. неплохо. на моих губах медленно подсыхает твоя слюна и помада, и я облизываю их, и, наверное, я никогда не решу, что мне нравится больше: твой вкус или ощущение тебя под моими пальцами. я ни на что не променяю ни одно из них и говорю об этом, и ты поддаёшься. не то чтобы я сочувствовала фредерику клеггу, но я бы многое отдала, чтобы кроме меня ты никому больше не желала доброго утра. ты была бы моим единственным экземпляром, моей единственной потребностью; важнее и лучше самоактуализации. но я уважаю твои права и желания: моя любовь эгоистична и требовательна, но люблю я тебя только во вторую очередь, потому что ничто не способно покрыть или осушить тот безграничный океан восхищения и уважения, который ты так тщательно и неосознанно наполняла всё моё детство отрочество юность. поэтому я понимаю твоё беспокойство; понимаю, почему ты мягко отталкиваешь меня и мои губы, почему выворачиваешь свои пальцы из моей счастливой хватки, почему иногда хочешь сказать мне что-то, но в последний момент решаешь не говорить, и я благодарна тебе за это. ты никогда не забываешь взять расчёски, зарядки, резинки, зубные щётки, а для меня это всё лишь досадные мелочи. мнение окружающих просто послушно идёт в конец этого длинного списка. ты слишком смелая, чтобы бояться его, но в связке со мной оно почему-то становится важным для тебя. забавно, что многие вещи, связанные со мной, всегда волновали тебя гораздо сильнее, чем меня саму. я люблю тебя. мне плевать на всё остальное. ты отказываешься принять это. я не против. я знаю, что ты встречаешься с нашим отцом, но не знаю, какие слова он говорит тебе. наверняка он просит тебя одуматься, отпустить меня, спасти меня, не ломать мне жизнь, говорит, что всё это временно временно временно он не знает, что это моя самая смелая мечта, но ты всё равно отворачиваешь от меня свои покрасневшие глаза, и я ненавижу его за то, что он отрезает куски от моего и так ограниченного временно. я не умею рисовать, но всё равно с завидным постоянством вдавливаю абрис твоего лица в беззащитную податливую бумагу, потому что на самом деле моей конечной целью не является создание художественной ценности; моя цель это запечатление, консервация, сохранение, растяжение, преобразование этого отведённого нам отрезка жизни. кстати, временно теперь моё любимое слово. ты читаешь мне вслух, и это временно. мои пальцы вязнут в смоле твоих волос, и это временно. я физически не могу оторваться от твоих губ — это ты всегда отстраняешь меня, тяжело дыша, и это временно. твои объятия распахивают маленькие вечности специально для меня, и это временно. ты вжимаешь меня в себя и царапаешь мою спину, и это временно. я засыпаю с твоей головой на моём предплечье, и это временно. я чувствую себя полной, наполненной смыслом и любовью. цельной. и это временно. временно. временно. временно. так они говорят. все. временно. эти прилагательные относятся к разным категориям, но в моём сознании временно и прекрасно становятся взаимозаменяемыми. временно. иногда я думаю о том, как ты всегда так любила детей, — и о том, как это несправедливо — то, что любой мужчина за одну ночь может подарить тебе то, чего я со всей своей любовью никогда не смогу, и это почему-то точит меня. я знаю, что рано или поздно тебе захочется нормальности, и я хочу, чтобы тебе хватило смелости сказать мне об этом, потому что нет ничего противоестественнее мысли о том, что я делаю тебя несчастной. разумеется, я не знаю, что буду делать тогда, и просто надеюсь, что этот день никогда не наступит. разумеется, это очень глупо. у меня никогда не было проблем с определением своих желаний. однажды приняв решение, я уже не отрекусь от него. я давно решила: я не хочу ничего больше, кроме твоих рук, которые подарили мне все возможные ласки, я не представляю своих волос без твоих пальцев в них, своих рук без твоей руки в одной из них, своей постели без тебя в ней, своей жизни без твоих губ, которые подарили мне все возможные поцелуи: ты целовала меня как ребёнка, как сестру, как любовницу, — и все эти поцелуи я люблю одинаково, потому что все они от тебя, и, честное слово, я не знаю, какая жизнь есть, и есть ли она вообще без твоего голоса, твоего дыхания по ночам, в которое я до сих пор вслушиваюсь иногда, потому что не могу поверить, что ты действительно здесь, со мной, что ты действительно позволяешь мне, и я не хочу ничего, кроме тебя, потому что ты воплощаешь все мои желания и стремления, и я так сильно люблю тебя и — я много думала об этом. — так будет лучше для нас обеих. — ты обязательно поймёшь. все эти слова с шипением растворяются под моим языком. прямоугольная беззубая пасть лифта глотает тебя, и я медленно, подстреленно оседаю на пол, потому что тихий удар сошедшихся створок перерезает все нити в моих руках и ногах. это правда. это конец. я очень спокойно. болезненно спокойна. в голове затихает повторяющийся механический скрежет. наверное, ты думаешь, что это спасение. освобождение. пробуждение. но меня обнимает сонный паралич. я даже не задыхаюсь. я не дышу. ты увезла весь воздух вместе во своими вещами, и на секунду я гадаю, как это всё уместилось в твоём потрёпанном синем чемодане. в этом маленьком предателе с красной наклейкой на боку. (как он посмел, я ведь даже иногда вытирала с него пыль.) оставленный тобой огонь от недостатка кислорода горит таким же насыщенным красным. моё временно лежит у моих подкосившихся колен, обугленное и жалкое, вернувшееся к первоначальному состоянию. это не точка. даже не многоточие. это середина предложения. я просыпаюсь. я слушаю тишину. я разговариваю. я функционирую. я всё ещё жива. в этом и заключается проблема. я не знаю, что делать дальше, потому что раньше ты всегда была рядом, чтобы помочь мне, чтобы выслушать и направить меня. забавно, что именно теперь оказалось, что возможность иметь тебя в моей жизни определяло моё отношение к миру и желание жить гораздо существеннее, чем казалось даже мне самой. ты увезла с собой весь воздух, поэтому я заполняю вакуум внутри себя и стен чем могу. снаружи остаются пустые бутылки, их содержимое отправляется внутрь — это безотходное производство, двойная производительность, но ужас пустоты всё равно сидит на моих плечах уродливой горгульей. теперь я могу курить в квартире, но всё равно выхожу на балкон. иногда мне кажется, что так существует вероятность того, что ты вдруг позовёшь меня ужинать. бычок падает на пол из переполненной пепельницы, но на так и не обжитом балконе нечему гореть. наша спальня стала больше. способность тишины раздвигать стены поразительна; надеюсь, наши соседи не заметят уменьшение своей жилплощади. я набираю номер наруто и сбрасываю после первого гудка. я не хочу его слышать. я думаю о тебе, и это не сопливые грустные мысли. я просто смотрю в потолок и думаю о тебе так, будто ты просто взяла ночную смену. это успокаивает, почти убаюкивает. однажды ты рассказала мне о феномене тёмного света. о том, что при полном отсутствии света человеческий глаз видит не безукоризненно чёрный, а лишь eigengrau, умозрительный серый, потому что контраст для него важнее насыщенности. а теперь ты ушла от меня. и знаешь, мне кажется, что тогда, совсем как в детстве, ты всё-таки солгала мне. потому что темнота, которую я вижу теперь, абсолютна.