the great shipwreck of life

Итачи не имеет ни малейшего понятия, где они находятся. Возможно, они далеко на бесплодном севере; возможно, они так далеко на юге, что из края пахучих цветов и ласкового солнца он превратился в безрадостные и промозглые земли. Она не узнаёт окраску и голоса зверей, не узнаёт форму листьев и цвета ягод; не узнаёт прикосновение ветра к своей коже, не узнаёт вкус скудной пищи на языке. Иногда ей кажется: будь здесь зеркало, она бы не узнала и собственное лицо. Возможно, она забыла, что оно было у неё раньше. Возможно, она забыла то место, в котором жила раньше. Но за пределами её праздных размышлений это не имеет никакого значения. Она знает только три очень простые вещи: Во-первых, нет ничего важнее жизни и счастья Саске. Во-вторых, когда-то за пределами этого леса случилось что-то настолько плохое, что она готова не вспоминать всё, что предшествовало этому, если это значит, что ей позволено оставаться здесь с Саске. В-третьих… (Третье знание приходит к ней постепенно, опускается на неё, как неизменно холодная ночь. Она старается просто держать его в своей голове, не позволяя разворачиваться, чтобы не сойти с ума.) В-третьих, в этом лесу нет ничего по-настоящему мёртвого. Похожее на сияющий кусок льда солнце проходит один и тот же путь по небу; дождь всегда идёт одни и те же несколько предрассветных часов. Влажный ветер треплет иссушенные трупики листьев на перекрученных чёрных ветвях, но не может сорвать их; тропа, примятая в прелой листве вечером, исчезает за ночь, будто разглаженная воем вновь и вновь умирающих от голода волков. Ломкие белые сучья истекают прозрачным соком, когда Итачи ломает их для красно-рыжего костра, мигающего, как путеводная звезда для всех изголодавшихся полчищ, ползущих к ним с промёрзших до основания пустошей. Их ножи и стрелы не тупятся. В их лачуге нет книг или личных вещей тех, кто её построил. Она не знает, как долго они находятся здесь. Как долго находились здесь те, кто был до них. Был ли вообще кто-то до них. — Когда-нибудь сюда придёт весна, — говорит Саске, но Итачи не верит ей. Скелет лося, которого она убила, обглоданный и обклёванный добела, исчезает на третьи сутки; иногда за деревьями ей чудится отблеск белого как снег черепа и взгляд его слепых пустот, но она продолжает идти, не снимая пальцев с тетивы. Неупокоенные твари наступают на её следы бесшумно и нежно, как смерть, которой они так и не узнали. У воды здесь нет вкуса и запаха. Итачи опускает руки в ледяной ручей с чистой и мёртвой, как воздух по ночам, водой и вдыхает всей грудью — но чувствует лишь вечный запах влажной земли, стонущей от лежащего на ней бремени, и сильный запах мускуса животных шкур, защищающих её от безвредного холода. Она долго сидит так, достигая полной бесчувственности, чтобы потом положить белые и мокрые как небо руки себе на горло и сдавить его, напоминая себе о горячей и пульсирующей под кожей жизни. С каждым разом у неё получается всё хуже. Её ногти и волосы не растут. Она отрезает их по плечи и просыпает наутро с той же волной до середины спины. Саске не выглядит обеспокоенной. Она говорит, что из них двоих короткие волосы идут только ей, и Итачи усмехается, потому что нет ничего важнее жизни и счастья Саске и того, как она криво улыбается ей в ответ. Однажды Итачи доходит до края леса; никогда раньше ей не удавалось это. Деревья расступаются перед ней, словно уличённые во лжи, и она видит то, что лежит за ними. Низкорослые кусты, переплетённые друг с другом и дрожащие на ветру, как испуганные дети, простираются до самого горизонта и дальше, намного дальше — Итачи чувствует это в их обманчивой преодолимости. Прибитые инеем, они обиженно смотрят на неё, уличившую их в существовании. Целые поля ледяной серой плесени. Ей казалось, что она видела истинную тоску в стонущих скелетах, слепо бродящих по лесу и заново обрастающих жёстким мясом и облезлой шкурой, но это бескрайнее поле гораздо, гораздо хуже. В шуршании тонких веточек ей слышатся мольбы о забвении, об освобождении, и её душа, тоже покрытая безразличной плесенью, вторит им и рвётся прочь. Но Итачи не может уйти. Не сейчас. Не сегодня. Никогда. Она возвращается к Саске под вечер, неся в руке зайца, который уже попадал к ней в силки. Та встречает её улыбкой и двумя горстями корней и сморщенных бордовых ягод. Они не знают их названия: яд здесь не смертелен, как и голод, но он делает муки жизни ещё более невыносимыми. Рутина их приготовлений к новому дню неизменна, как и всё вокруг; Итачи пробовала оставлять зарубки на деревьях, но, какими глубокими бы они ни были, они исчезают за ночь, как и зарубки на её собственном обманчиво живом теле. Она не говорит Саске о том, что нашла. Возможно, у всего этого есть смысл, который она не улавливает. Возможно, она слишком много забыла. Возможно, она слишком много помнит. Нет ничего важнее жизни и здоровья Саске и того, как она щурится, глядя в огонь, как кошка. За окном их хижины ночь крепнет и обрастает чёрными перьями, и невидимые птицы с мутными глазами кричат, приветствуя освобождение от бодрствования. Мёртвое дерево в очаге горит с неохотой, как свежее, и в его свете лицо Саске кажется ещё более живым. Болезненно живым на фоне этого застрявшего на распутье леса и на фоне самой Итачи, застрявшей вместе с ним. Она смотрит на него открыто, любуясь правильными чертами и глубоко спокойным выражением; иногда ей кажется, что раньше это было запрещено и так же противоестественно, как вой рыдающей по вновь и вновь умирающему детёнышу волчицы. Однажды она говорит об этом Саске и на следующее утро просыпается без этой мысли, будто выклеванной птицами из её расколотого вопросами черепа. В своих тихих одинаковых вечерах они почти не используют слова — в этом увязшем в стагнации мире им не о чем говорить, но это не имеет значения, потому что нет ничего важнее жизни и счастья Саске и того, как та берёт руку Итачи и прижимает её костяшки к своим улыбающимся губам. Их прикосновение обжигает её как стыд, и Итачи вдруг на секунду хочется оказаться как можно дальше отсюда, как можно дальше от сытости и тепла и прикосновения рук Саске и её улыбки, потому что это всё кажется слишком живым, слишком неправильным. Не из-за того, что это Саске целует её руку, а из-за того, что она смеет чувствовать этот поцелуй, как будто… Как будто она в самом деле жива. У неё опять болит в груди — так всегда бывает, когда она особенно остро осознаёт происходящее и решает остаться вместо того, чтобы сбежать в лес и бродить там, пока не умрёт-неумрёт от голода, или душить себя ледяными руками. Они уже проходили это, но это так и не прошло. Итачи продолжает просыпаться с этой мыслью, лежащей в её костях, как мягкий и розовый костный мозг. — Я хотела бы вспомнить, почему я люблю тебя так сильно, — говорит она Саске в один из вечеров, и бремя запертого знания проступает на её лице, будто вырезанное в камне. Когда Саске целует её в этом ужасном, паразитирующем на самом себе мире, ей ненадолго становится плевать на то, насколько противоестественно её незнание и всё происходящее снаружи и внутри их маленькой лачуги, построенной неведомо кем и неведомо когда только для них двоих. Итачи целует её в ответ и улыбается сквозь боль, потому что нет ничего важнее жизни и счастья Саске, которая никогда не должна узнать, какую боль Итачи причиняет каждый сантиметр её невыносимо живого тела. Ощущение неправильности такое сильное, что на секунду ей кажется, что она мертва, а её душу, покрытую плесенью, как те поля, никак не желает отпустить этот не желающий умирать проклятый лес. О, она бы встретила свою смерть с радостью, как дорогую подругу. Но потом она ведёт руками по груди Саске, такой настоящей и живой, и задевает кончиками пальцев края разверстой чёрной раны, уходящей к так часто бьющемуся в этом мире сердцу, и прошивающая её боль настолько сильна, Итачи тут же отбрасывает эту мысль. Просто отбрасывает её — та, другая, готовая прийти ей на смену, застревает где-то на полпути в её препарированном любовью и амнезией мозгу. Итачи утыкается носом в шею Саске, рассеянно пытаясь считать её пульс, и постепенно засыпает. Есть только одна вещь, которую она забыла осознанно, потому что нет ничего важнее жизни Саске. Нет и никогда не было. Это всё, что у неё осталось. Ничего. Ничего нет. Ничего не осталось. — Нет ничего важнее жизни Итачи, да? — говорит мужчина с горящими углями вместо глаз, и Саске раздражённо поводит плечом в ответ. — Ты сам всё знаешь, — отвечает она, гладя чистый череп сестры там, где должна была начинаться линия роста волос, обрамляющих высокий, в едва заметных морщинках лоб. Она так хорошо помнит её — её живую, а не этот скелет — старый, пожелтевший, пахнущий землёй, лежащий на шкурах в паре метров от того места, где был предан земле. — Она всё ещё думает, что это я умерла? Мадара кивает, доставая красные угли из прогоревшего очага голой рукой. Саске не оборачивается, потому что тоже сама всё знает. — Всё так же, — говорит он, вкладывая угли в пустые глазницы Итачи и готовясь их разжечь, — твой год на её день. Пойманный вместе с ними лес едва слышно стонет деревьями на ветру, ожидая её ответа. — Согласна, — говорит Саске. Мадара взмахивает рукой — и она чувствует, как рана на груди оживает, врезаясь в её тело ещё глубже. Но эта боль ничто, эта боль не имеет значения, потому что угли в глазницах Итачи горят ровным оранжевым светом, тёплым, как её улыбка, пока её лицо вырастает заново, облепляя голый череп, как самую чудовищную из допущенных судьбой ошибок. — У тебя не так уж много и осталось, — равнодушно сообщает ей Мадара, исчезая в ночи, но Саске не слушает его. Пара капель крови освежённого договора лениво, будто нехотя, падает на тёплую ладонь Итачи, лежащую в её руке, и Саске осторожно стирает их, обнимая её мягкое тело, полное снова выкупленной жизни. За окном лишённые смерти волки протяжно, тоскливо воют, проклиная её слабость, но Саске плевать. Она уже давно не проклинает даже саму себя.