the great shipwreck of life

Спустя примерно месяц с тех пор, как море наконец полюбило Саске, Итачи начала почти каждую ночь убегать к нему. Его зов, пропитавший весь воздух, каждую вещь в её комнате, сочился не из приоткрытого окна, а из причудливых ракушек и кусочков кораллов, разложенных на её столе, и был единственным, что она в охватившей её апатии ощущала отчётливо. Как только часы на ратуше били полночь, она выворачивалась из жарких, липнущих к телу простыней, набрасывала на плечи огромный серый платок и, зажав в руке ремешки туфель, выходила на балкон, с которого, перешагнув через перила и свесившись с края, как призрак самоубийцы, мягко спрыгивала на прохладную траву сада. Без усилий перелезать через забор она научилась ещё в детстве, когда именно ей приходилось ловить неугомонную сестру, постоянно убегавшую в порт глазеть на корабли. Только теперь, выбравшись из сада, уже знакомыми переулками она шла в другую сторону — не к докам, а к одному из мысов, ограничивающих бухту. Залитый жёлтым светом городок пролетал мимо, как быстроходный корабль под всеми парусами; в нём мало кто спал, но ни одна шлюха, ни один моряк-пропойца не кричал Итачи вслед, а спешившие домой торгаши и менялы проходили мимо, едва не задевая её плечом. Но она сомневалась в том, что это имя её отца заставляло их смотреть будто бы сквозь неё. Море за пределами бухты было темнее и беспокойнее, даже контрабандисты не рисковали оставлять свои лодки без присмотра по эту сторону каменной гряды, но Итачи не боялась неприветливой воды. Сбросив туфли и туже завязав платок, не спасавший от холодного ветра, она осторожно ступала по остывающему песку и ещё тёплым камням, заходя всё глубже и глубже в море по земле. Она столько раз бродила по этим скалам при свете дня, что нашла бы дорогу даже с закрытыми глазами, не то что при свете только начавшей убывать луны, щедро лившей на мокрые камни свой молочно-белый свет. Здесь было их тайное место. Маленькая бухта в самом мысе, практически замурованная в скалах и соединённая с морем только проливом настолько узким, что и ребёнок не проплыл бы по нему, не разбившись о чёрные блестящие глыбы. Каждый отлив как мог обнажал ограничивающий её обруч скал, но все они шли вниз почти отвесно, как стены бездонного колодца. Даже в самые солнечные и счастливые дни от этого омута несло какой-то странной, почти первобытной жутью — он казался Итачи тёмно-синим глазом, настороженным, никогда не моргающим, внимательно наблюдающим из своей каменной глазницы за целым миром. Иногда ей чудилось, что к сильному, здоровому запаху соли и воды здесь примешивался сладковатый запах разложения, не имевший ничего общего с гниющими водорослями и птичьим помётом. Только три раза Итачи спускалась в воду здесь — и каждый раз с трудом находила в себе силы выбраться обратно. Странное чувство, которое охватывало её каждый раз, когда она позволяла ласковой воде обнять себя, её убаюкивающее спокойствие, почти мёртвая безмятежность, пугали ещё сильнее, чем настойчивая мысль о том, что у этого колодца вовсе не было дна. Его холодная глубина всегда отталкивала её, заставляя коротать часы на горячих камнях, но Саске… О, Саске была от него без ума. Итачи медленно опустилась на один из широких выступов, будто специально выдолбленных в камне для наблюдения за беспокойной тёмной водой. До её босых ног порой долетали ледяные брызги волн, особенно яростно бросавшихся сегодня на сточенные скалы, но в последнее время она плохо чувствовала холод, как и всё остальное. Здесь силы оставили её, и она, сгорбившись и безвольно опустив голову, тупо уставилась в чёрную, как-то жирно, как дёготь, блестящую воду. Платок соскользнул ей на локти, и ветер впился в голые плечи, швырнул выбившиеся из косы волосы ей в лицо, но Итачи даже не поморщилась. Море за пределами бухты гудело, как растревоженный улей, но здесь было по-кладбищенски тихо. Теперь это было, наверное, единственное место в мире, где Итачи могла снова услышать тишину, навсегда оставившую её на четвёртый день после того, как отец сказал ей, что Саске утонула. Сначала этот странный звук был похож размеренный гул тока крови, будто бы усиленный приложенной к уху невидимой ракушкой. Едва слышный в течение дня, он был практически единственным, на что Итачи время от времени обращала внимание в поволоке охватившей её апатии; порой этот настойчивый гул даже забавлял её — и, хотя все чувства утекали сквозь дыру в её груди, она приветствовала его, как вестника приближающегося безумия. Бродя по дому чёрной траурной тенью, ударяясь о запертую дверь в комнату сестры, как рыба об лёд, подбрасывая и ловя бусы, блестящие, как капли воды, она ничего не жаждала больше, чем безмятежности сумасшествия. Но спустя неделю эта настойчивая галлюцинация отравила её последнее убежище — сон. Гул стал громче, отчётливее, сложнее: он расцвёл переливами морского прибоя, криками чаек и стонами китов, а потом — невнятными шёпотами и задушенными криками. Он раздражал её истерзанные нервы, как залившаяся в уши вода: Итачи не могла уснуть вовсе или просыпалась посреди ночи в поту и слезах, с именем сестры на губах, едва дыша, оглушённая шёпотом в голове и стуком крови в ушах. После этого она, прорыдав полночи, только под утро забывалась тяжёлым, вязким сном. А потом она начала всюду находить эти кораллы и ракушки. Белые, розовые, красные, синие, фиолетовые — они каждый день появлялись на её подушке, на столе, на подоконнике, в шкафу с одеждой. Постаревший на десять лет отец только устало качал головой, а выпоровшая всю прислугу мать, не находя себе места от горя и тревоги, думала, что она собирает их сама, а потом забывает об этом, и пыталась запирать её в комнате, боясь, как бы она не наложила на себя руки, но выменять пару бесполезных побрякушек на запасной ключ оказалось даже слишком просто. Итачи сама до конца не понимала, почему до сих пор не бросилась в море. Наверное, просто не могла заставить себя и взглянуть на него — с отвращением отворачивалась даже от морских пейзажей, развешанных в длинных, высоких, полных света коридорах. Первая истерика забрала все её силы: теперь в пустых днях гуляли только призраки тупой надежды и тягостного ожидания. Она всё время ждала грохота распахнутой двери — Саске разучилась стучать лет в пять — или торопливых шагов на лестнице, когда все уже сидели за столом; приглушённого — отец смотрит неодобрительно с другого конца комнаты — смеха или восторженных рассказов о только-только спущенном на воду корабле; игривых пинков под обеденным столом или узкой белой ладони вокруг своего запястья. И, конечно, беспрестанного «Итачи, пожалуйста, пойдём сегодня к морю!». Однажды из кармана её платья, забытого на ночь на стуле, дробно стуча, на пол высыпалось не меньше полудюжины крупных круглых жемчужин, розовых, как рассвет. Несколько минут Итачи равнодушно рассматривала распустившееся на тёмном дереве созвездие, а потом бережно собрала их и, согрев в ладони, сложила в шкатулку у кровати. В ту ночь зов моря стал совершенно невыносим, и она впервые позволила себе отдаться ему: прошла по городу чёрной тенью в своём траурном платье, взобралась на скалы, изодрав ноги в кровь, и совсем не удивилась, когда те сами привели её к глазу моря. Именно здесь, когда она впервые за все эти годы взглянула на чёрную, остро блестящую под луной поверхность воды в полном одиночестве, наконец смолкли все шёпоты и крики. Захлестнувшая её лавина воспоминаний просто утопила, погребла их под собой. Саске всегда говорила, что море её не любит. Конечно, любой моряк или ловец жемчуга душу бы продал за такую нелюбовь, но её это только раздражало. Она не могла утонуть. Не тонула никогда — Итачи потеряла счёт тому, сколько раз на полпути к одному из рассыпанных в море островков сестра вдруг замирала в беспокойной воде, переставая двигаться, и позволяла волнам просто качать себя, в то время как самой Итачи приходилось прикладывать недюжинные усилия, чтобы удержаться на плаву; или сколько раз волны щадили её, не швыряя яростно на скалы, или сколько раз она ныряла на самое дно, обязательно возвращаясь оттуда с какой-нибудь диковинной раковиной, и посмеивалась над её испугом. — Вода просто выталкивает меня, понимаешь? — говорила она, ласкаясь к Итачи в попытке загладить свою вину и перебирая длинные чёрные волосы мокрыми пальцами. — Море меня не любит, не хочет принимать к себе. Не бойся за меня, я всегда возвращаюсь. Но Итачи не могла не бояться. Она не знала в своей жизни ничего переменчивее этой огромной своевольной массы воды — её благосклонность, любовь и ненависть сменяли друг друга так же быстро, как пена, вода и песок сменяли друг друга на берегу. Подданная Островного Королевства, дочь торгового принца, владевшего четвертью всех кораблей в гавани южной столицы, — она обходила доки стороной и никогда не грезила морем, предпочитая до последнего сидеть на берегу, глядя на резвящуюся сестру; готовая, впрочем, в любой момент броситься в воду за ней. Кажется, Саске не замечала той странной, почти злой тревоги, с которой Итачи наблюдала за ней. Больше всего чувство, глодавшее изнутри старшую Учиха, походило на смутную, необъяснимую ревность, будто она заранее знала, что в любой момент море может навсегда лишить её сестры, а сейчас просто играет, забавляясь её реакцией. Однако даже это беспокойство, пусть неприятное, но хотя бы терпимое, всегда перерастало в едва сдерживаемый ужас, стоило Саске лишь заикнуться об их тайном омуте. Пару лет назад она нашла в нём систему подводных пещер, похожих на мешанину разноуровневых лабиринтов, и потому каждый раз с нетерпением ждала лета, чтобы продолжить их исследование. Пару раз она порывалась рассказывать о них Итачи, хотела даже нарисовать их примерный план, но всё связанное с этим глазом внушало той слишком сильное отвращение. Примерно раз в неделю, поддавшись на уговоры, она брала с собой книгу и, разложив полотенце, занимала своё привычное место на тёплых камнях; стыдливо отводила взгляд, когда Саске в пару скупых привычных движений сбрасывала с себя одежду, и едва успевала сдержать тяжёлый вздох, когда прохладная вода с готовностью глотала её беспечную сестру. Каждая минута ожидания, подобно спирали на ракушках, разворачивалась в часы. Она прекрасно знала, что в пещерах были огромные воздушные карманы, но снова и снова ловила себя на том, что уже в десятый раз перечитывает одно и то же предложение, не улавливая даже общего смысла, и со всё возрастающим чувством тревоги посматривает на равнодушно блестящую воду. Как правило, именно в ту секунду, когда она, уже отбросив книгу и шляпу, начинала судорожно дёргать застёжки платья, почти гладкая поверхность вдруг лопалась волдырём, и Саске, часто моргая и щурясь от солнца, начинала грести к берегу, поднимая тучу брызг. Потом она лукаво улыбалась, извинялась, гладила Итачи по руке и бедру; закутавшись в полотенце, устраивалась рядом на огромном гладком камне, клала мокрую голову сестре на колени и, по-детски канюча, просила почитать вслух. Сказки, мемуары путешественников и трактаты о государственном устройстве она всегда слушала с одинаковым интересом и той нежной полуулыбкой на губах, которая всегда появлялась на её лице, если ей разрешали вот так оставлять на платье Итачи белые соляные разводы и рассеянно водить осторожными пальцами по гладкой ткани. Но эти тихие моменты летнего счастья всегда омрачало тяжёлое, давящее присутствие внимательно наблюдавшего за ними глаза моря. Согревшись и начав дремать под мерный плеск воды и ровного голоса Итачи, Саске каждый раз вдруг резко подскакивала и, коротко извинившись, снова с головой ныряла в омут. Больше всего на свете она хотела найти его дно — или понять, куда всё-таки ведут его запутанные как волосы пещеры. Итачи же оставалось лишь коротать минуты ожидания, длинные, как маленькие вечности. Теперь же, когда она, продрогшая и несчастная, сидела на остывшем шершавом камне, подставляя почти по-осеннему холодному ветру голые плечи и шею, и гипнотизировала взглядом почерневший блестящий глаз моря, ей почему-то казалось, что в любой момент поверхность воды может натянуться и лопнуть — и тогда Саске вынырнет, смешно отфыркиваясь, и быстро поплывёт к берегу, закутает в полотенце своё красивое, белое, плевавшее на само солнце тело, усядется рядом и, помолчав немного, обязательно попросит её почитать. Только здесь на Итачи нападало это особенно душное, томительное в своей привычности ожидание, эта странная безосновательная надежда, порождённая постоянным ощущением того, что кто-то наблюдал за ней из глубины воды, как наблюдал раньше за ними с Саске и целым миром вокруг. И только здесь Итачи как никогда остро понимала, что Саске по-настоящему умерла. Это осознание медленно, почти бережно наваливалось на неё, подобно давлению толщи воды при погружении, сдавливающему виски и звенящему в ушах. Она аккуратно пропускала меж пальцев потёртую ленту своей памяти и повторяла себе: никогда никогда никогда ты больше её не увидишь никогда не обнимешь никогда никогда ты её не Глаз вдруг моргнул — море содрогнулось, глухо взревев, и швырнуло ей на ноги ледяную воду, мгновенно пропитавшую подол её чёрного платья. Соль почти безболезненно, будто с неохотой отдавая дань законам природы, впилась во влажные свежие царапины. — Злишься? — прошептала Итачи, с трудом сфокусировав взгляд и пристально всмотревшись в воду, исходившую на грязно-белую пену. Та безмолвно дрожала и сокращалась, как пальцы говорливого немого. — Зря. Из нас двоих это я должна злиться. Это ты забрала её у меня. Море не ответило ей, и Итачи вдруг никогда никогда никогда ощутила солёные капли не только на своих ногах, но и на щеках, и медленно поднялась, обессиленно пошатываясь, не отрывая взгляда от беспокойного глаза. В её ушах, осиротевших без шёпотов и криков, гул крови мешался с плеском воды. Платок соскольнул с безвольных рук и, зацепившись за камень, остался трепетать на ветру. — Это я её любила, — прошипела Итачи, чувствуя, как застоявшийся яд разъедает губы и язык. — Это я всегда её любила! Зачем было забирать её у меня? Море молча пускало пену, шуршало волнами, поблёскивая своим стеклянным глазом, упивалось её словами, впитывая их, как губка. От его настойчивого взгляда у Итачи закружилась голова, и она медленно, неуверенно ставя ноги, влезла на камень выше. — И зачем ты зовёшь меня сюда каждую ночь? — она возвысила голос, надеясь докричаться до той твари, что сидела на дне этого колодца и пялилась на неё своими влажными немигающими глазами. — Зачем сводишь с ума, если мне и так не жить? Почему не оставишь в покое? Забери все свои жемчуга, все свои ракушки и кораллы, верни мне мою сестру! Кажется, она разрыдалась громко и уродливо — или, может, она молчала, лишь лезла долго и слепо по холодным камням, сдирая и так израненную кожу с ног, ведомая смутным истеричным желанием. В какой-то момент её правая рука ухватила лишь пустоту — и она чуть не сорвалась вниз, повисла на левой руке почти безвольно, как кукла с подрезанными нитями, и снова впилась взглядом в чёрный зрачок воды. Внезапная мысль прошила её мозг вспышкой молнии — она вдруг осветила весь прошедший месяц, выхватила из тьмы всю какофонию этих несмолкающих шёпотов и криков, всю глубину никогда никогда никогда её отчаяния, и Итачи уже стало плевать на то, была ли это мысль порождением её собственного разума или вложенным ей в голову паразитом моря. — Ты зовёшь меня? — прошептала она почти нежно, измученно, не чувствуя сведённых холодом и усилием пальцев рук. — Жалеешь меня? Глаз моргнул, море загудело как-то по-особенному, и Итачи тихо рассмеялась, мелко дрожа голыми плечами. Всё вдруг стало так просто и понятно, до боли в глазах резко и чётко. Она подумала о Саске, подумала о её последней стыдливой просьбе, о том, как они целовались, кажется, до рассвета, опьянённые ночной вседозволенностью, и как буквально через сутки отец силой усадил её в глубокое кресло и, превозмогая дрожь в голосе, сказал ей, что… никогда никогда никогда Итачи, я… оно взывало о помощи Вчера ночью… это было одно-единственное слово произнесённое тысячей голосов с тысячей разных интонаций с тысячей разных эмоций Саске… приди приди приди Она утонула, Итачи. приди ко мне мне так одиноко пожалуйста пожалуйста сестра Так просто. Итачи улыбнулась несчастной немой воде. — Отчего же ты сразу не сказала? И, легко, почти играючи оттолкнувшись от скалы, она спокойно разжала пальцы. Море будто бы вскрикнуло приветственно — а потом обняло её нежно и осторожно, как старшая сестра, которой у неё никогда не было, и подарило ей столь долгожданные холод и темноту.