Свидетель

      

Все я, Боже, получил сполна, Где, в которой расписаться ведомости? Об одном прошу – спаси от ненависти, Мне не причитается она. (Александр Галич) Жавер проснулся заполночь от ощущения какой-то неправильности. Неправильность заключалась в том, что соседняя комната была пуста. Вальжан был почти бесшумным соседом, однако жилая тишина - более плотная, она отличается от гулкого безмолвия пустоты. «Где же он в такой час? Не мое дело. Не хватало еще шпионить за ним. Может, гуляет. Или даму сердца завел – дочь вырастил, пора и о себе подумать», - хмыкнул Жавер. Эта мысль его позабавила, однако смутная тревога не утихала. Он быстро оделся и вышел во двор - не понимая зачем, повинуясь безошибочному чутью матерого охотничьего пса. Оглядевшись, он увидел два силуэта под фонарем. Один силуэт был очень знакомым, второй – знакомым смутно. Скрываясь в тени каштанов, он подобрался поближе к собеседнику Вальжана и узнал в нем Тенардье. Жавер не сомневался, что это попытка шантажа, но не спешил обнаруживать себя, желая сначала выяснить, каковы требования шантажиста и его угрозы. - Дочь шлюхи, воспитанная каторжником, собралась замуж, да? За барона? То-то он будет рад! По застывшему, лишенному всякого выражения лицу Вальжана проходили грозовые сполохи, отсветы невидимых молний. Самый кроткий лев все равно не агнец – Вальжан явно боролся с искушением поступить не по-христиански, а такому, как он, ничего не стоило одним кулаком вышибить дух из этого сморчка. Пальцам ведь недолго сжаться в кулак - это для того, чтобы воспользоваться оружием, нужно сознательное усилие. Как ни дешево Жавер ценил себя как личность, отдельно от своего служения, - он все же не доходил в этом до абсурда и понимал, что между ним и Тенардье как людьми - огромная разница. Заслуживал ли этой, прости Господи, агапэ он сам – вопрос спорный, скорее нет, чем да, но этот сукин сын уж точно не заслуживал ничего, кроме презрения. Каковое Вальжан и испытывал в полной мере: в свете фонаря были видны его каменные скулы, плотно сжатые губы и гневно подрагивающие крылья тонкого носа. Пора было вмешаться, но Жавер не мог сдвинуться с места, пораженный величественным и страшным зрелищем борьбы между высшим велением и здоровым инстинктом сильного мужчины, имя которому – «Порву за своё!» - Напрасный труд, - спокойно возразил Вальжан, но Жавер хорошо видел, чего ему стоило это спокойствие. – Я сам в ближайшее время сообщу подробности своей биографии барону. Что до Козетты – у нее надежные документы, и ее новая семья сумеет ее защитить. Господин Жильнорман - влиятельный человек, со связями; он не только не станет платить, но и доставит вам большие неприятности. Тенардье открыл рот для ответа, и в этот момент на его плечо опустилась тяжелая рука. Вздрогнув, он обернулся и издал вопль ужаса: - Ты!.. Ты же умер!.. - Я жив. Скверная новость, правда? – ухмыльнулся Жавер. - Ты мертв!.. Ты пропал в ночь после восстания, твою шляпу выловили из Сены! – продолжал бессвязно выкрикивать Тенардье, приседая и пятясь. Он привык выходить сухим из воды и до крайности обнаглел, однако, не будучи набожным, был суеверен, и ночное явление утопленника повергло его в панику. Вальжан с некоторой оторопью наблюдал за мизансценой. И тут Жавера подвели бурно вскипающие чувства, из-за которых в молодости он перенес немало неприятностей. Тот самый инстинкт, повелевающий защищать свое и своих, поднял дыбом незримую щетину у него на загривке. Беспокоясь, хватит ли выдержки у Вальжана, он роковым образом переоценил собственное самообладание, и, когда кровь ударила в голову, не сумел удержать себя в руках. Он сгреб бывшего трактирщика за редингот и от души приложил лопатками и затылком о ствол каштана, рыча: - Зря ты это затеял! Я не потерплю ничего против этого человека! Я тебя, крыса, мышь, жаба, из-под земли достану, в сточной канаве утоплю! – и при этом тряс его, как борзая зайца. - Вы не можете! Это незаконно! Вы же полицейский! – придушенный Тенардье наконец сообразил, что привидения не настолько осязаемы. - Жавер! Ты же его задушишь! Оставь! – Вальжан, помня о сломанных ребрах, предпринял человеколюбивую попытку вразумить товарища словесно. Жавер отмахнулся, не переставая трясти хрипящего Тенардье, глядя на него белыми от ярости глазами: - Уже нет! Я подал в отставку. И я не святой. Ты понимаешь? Я - НЕ СВЯТОЙ! - Ты что, сбесился?! Оставь его!.. Пусти! – Видя, что для больного Жавер как-то слишком свиреп, Вальжан решил не миндальничать, выхватил у него жертву и притиснул локти бывшего инспектора к бокам. Тот глухо заворчал, как злой пес, которого оттаскивают от добычи. - Беги, дурак! Тенардье, избавившись от хватки Жавера, несколько секунд постоял, ловя ртом воздух, и бросился бежать. Когда он скрылся в проулке, Вальжан разжал руки, перевел дух и не без иронии заметил: - Рад, что тебе гораздо лучше. - Нужно было сказать, что тебя шантажируют, - укоризненно заметил Жавер. - Не хотел впутывать тебя в это. Хотя вмешался ты вовремя. Спасибо. - Удачно получилось, - хмыкнул Жавер. – Мало того что покойник воскрес, так еще и с самыми пагубными намерениями. По-моему, он решил, что я разочаровался в законных методах и впредь намерен лично истреблять преступников без суда. Он был спокоен и доволен собой – пожалуй, впервые за прошедший со дня восстания месяц. Вальжан потряс головой, прогоняя мелькнувшую дикую мысль почесать его за ухом. - Давай присядем, - попросил Вальжан. – Что-то мне нехорошо. Выглядел он и впрямь неважно: лицо как-то сразу осунулось и посерело. За неимением скамьи они сели на поваленный бурей каштан. Вальжан достал карманные часы, зачем-то подбросил на ладони, щелкнул серебряной крышкой. Пантомима эта была не то что моветонной, но выдающей недостойную джентльмена нервозность. А Вальжан был истинным джентльменом, причем еще со времен Монрейля-Приморского. Поэтому Жавер заключил, что он малость не в себе. - Впредь говори прямо, если нужна помощь. – Он имел в виду, что, когда надо, будет рядом и не позволит причинить Вальжану и его дочери никакого вреда. Но не сказал этого вслух, поскольку в его представлении всё, что не было действием, было бессмысленным сотрясением воздуха. - Как же ты его не прибил? – спросил он, помолчав. – Я уж думал, как мы будем избавляться от трупа. Вальжан ответил не сразу. Как объяснить, что ненависть пьянит, и если разрешить ее себе, отпустить себя на волю – праведный гнев как-то нечувствительно превращается в слепую злобу? Что если позволить себе ненавидеть тех, кто дал тебе для этого все основания, - войдешь во вкус и очень скоро начнешь ненавидеть весь мир? - Рассказать тебе сказку? Страшную? – неожиданно спросил Вальжан. Когда Козетта училась в монастырском пансионе, ей задавали сочинения по житиям святых – Клотильды, Геновефы... Наставницы-монахини излагали ученицам эту тему в таком стиле, что бедные дети впадали в оцепенение, теряя всякую способность соображать. «Папа, я не могу! – рыдала Козетта. – Я НИЧЕГО не понимаю! Они же ГЛАГОЛАМИ разговаривают!» Вальжан утешал ее и переводил «глаголы» на человеческий язык, превращая елейно-благочестивое снотворное в занимательную историю. - Одна монахиня из Малого Пиклюса в 1813-м году, когда русские взяли Париж, ходила за ранеными в их госпитале и слышала там этот рассказ от русского офицера. Это случилось на севере России, на Белом море. Там служил один молодой священник, его имя я не смогу выговорить правильно. Священники греческой веры – не целибаты, они женятся, и он был женат на красивой молодой женщине. Ей было тяжело жить в суровом краю, среди грубых суровых людей, и она... забыла о долге. Муж узнал и из ревности убил ее. Жавер кивнул – такие случаи в его практике встречались часто. - Придя в себя, он поставил гроб с телом жены в церкви и поплыл на карбасе – это такая большая рыбацкая лодка, почти корабль – на соседний остров, где жил один всеми уважаемый старый монах. К этому монаху люди шли за советом, потому что он открывал им волю Божию. Убийца сказал ему: «Отец, я пал. Есть ли покаяние для такого грешника, как я? Как мне жить после того, что я сделал?» - А разве его не арестовали сразу же? – удивился Жавер. - Нет, это дикие, безлюдные места, там нет закона. Извергли из сана – и только. - Что было дальше? - Старец велел ему поставить гроб в карбас и плавать так по Белому морю, от острова к острову, пока труп не истлеет, приставая к берегу только на пару часов, чтобы пополнить запасы пищи и пресной воды. И он плавал так три года, и лишь когда останки убитой превратились в прах, сошел на берег и похоронил ее. - А потом? - Постригся в монахи и жил на пустынном острове один, до самой смерти, - ответил Вальжан. – Вот поэтому и не прибил. Я не хочу плавать в лодке с еще одним гробом, я и так вожу их с собой достаточно. Монетка того малыша-савояра – гроб, увольнение Фантины, из-за которого она попала в бедственное положение, - другой. Кража подсвечников у епископа – третий гроб: он меня простил, и Бог по его молитвам простил тоже, но я несу на себе эти раны. Грех повреждает душу, поэтому требует покаяния и искупления. А это трудно, очень трудно. Это как проливать кровь. Жавер молчал, обеспокоенно глядя на собеседника. Временами тот казался почти сверхъестественным существом, но сейчас Жаверу пришли на ум строки из Библии, отчеркнутые вальжановской рукой: Твердость ли камней твердость моя? И медь ли плоть моя? Жавер вновь похолодел от смутной тревоги. Возможно, Тенардье не был единственной угрозой Жану Вальжану; было очевидно, что тот смертельно устал, а от усталости люди порой совершают глупые ошибки. Бывает, что и непоправимые. - Я тебе тоже кое-что расскажу, - начал Жавер. – Некую даму из общества шантажировал любовник. А ее муж занимал высокий пост в министерстве, скандал стоил бы ему карьеры. Дама обратилась в полицию; необходимо было избежать огласки, поэтому арестовать шантажиста я не мог. Но вынудил его оставить жертву в покое. - Ты всегда был лучшим в своем деле. - Мои бывшие начальники так не думали, я слишком неудобен. Ну, словом, дама могла забыть об этой грязной истории, но ей взбрело в голову во всем признаться мужу. Облегчить душу, так сказать. Состоялась дуэль, муж был убит, а безутешная вдова выследила бывшего возлюбленного и прямо в театральной ложе застрелила в упор. После чего приняла смертельную дозу лауданума. И знаешь что? Трех человек, из коих один был преступником, но смертной казни не заслуживал – за шантаж не казнят, - убила глупость. – Бедная женщина раскаивалась в своем проступке, что в этом плохого? – не замедлил вступиться за грешницу Вальжан. - То, что она нанесла мужу удар, который убил его и разрушил ее собственную жизнь. Хотелось покаяться – вот и каялась бы попу на исповеди. Жестоко взваливать на людей непосильный груз. - О чем ты? - Ты знаешь о чем. Я слышал, как ты обещал Тенардье, что сам все расскажешь Мариусу. Пожалей мальчишку. Если ты это сделаешь, он или тронется умом, или погибнет от чувства вины. И о дочери подумай. - Я о ней думаю. Она уже взрослая, теперь муж будет заботиться о ней. - Будет ли он любить ее, как ты, - вот в чем вопрос. Поверь, я видел последствия многих браков, которые начинались с музыки и цветов, а заканчивались криминальной хроникой. Нет, я не думаю, что это такой случай. Но год, или два, или пять лет спустя твоя дочь может решить, что с этим молодым человеком ей не так хорошо, как она надеялась. Всякое ведь бывает. И кто тогда поможет ей не наделать глупостей? – Жавер не стал уточнять, каких именно, но имел в виду те безумные поступки, которые совершают замужние женщины, разочаровавшиеся в любви и отправившиеся на поиски новой. Последствия этих поисков он сотни раз разбирал по долгу службы. Вальжан не ответил, но выглядел озадаченным; вероятно, до сих пор он видел лишь одну сторону вопроса. Наконец, словно решившись на что-то, он отстегнул от цепочки часов некий предмет – им оказался ключ от банковского сейфа – и протянул Жаверу. - Это от ячейки, где хранится моя исповедь. После моей смерти распорядишься ею, как сочтешь уместным. А пока жив, я буду молчать. - А номер? - Ты его знаешь. Жавер вытащил из-за ворота рубашки цепочку с крестом и повесил на нее ключ, не говоря ни слова. При этом он снова чем-то напомнил Вальжану тех широкогрудых, невозмутимых, нелающих псов, к ошейникам которых хозяева для пущей сохранности пристегивают свои кошельки.