a little bit

Бэкхен оглядывал пустым взглядом затерявшиеся в сигаретном дыме стены, покрытые дешевым лоском. Глаза едва щипало и затягивало пеленой то ли от бессилия, то ли от никотина, и в легких скрипел его "эффект расслабления". К горлу медленно подбиралась тошнота вроде бы от выпитого, а может и от отвращения к себе, но Бэкхен улыбался: натянуто и лживо. Голос был до мерзкости милый, ненастоящий - его, Бэкхенов, голос. И хотелось просто стать пылью, раствориться в мире навсегда, не существовать. На экране мелькали слова знакомых песен, которые он бы с удовольствием никогда не знал. На губах все еще оставался кислый привкус пива и горький - сигарет. А лицо поблескивало от кожного жира, не его. Бэкхену не было дела, как зовут рядом сидящего, не было дела до его жизни; было интересно только, как скоро он уйдет и когда перестанет тереться лицом о его щеку, когда перестанет слюнявить своим вонючим ртом его кожу, когда перестанет смотреть на него так... блевотно и омерзительно, с низменным желанием и похотью, с желанием заполучить молодое тело как можно скорее. Бэкхен и сам не знал, что говорил, - каждый раз все происходило по инерции, заученный сценарий. И когда ему заламывали руки, наваливаясь всем огромным телом на него, худого и измученного жизнью, в голове уже ничего не щелкало: очередной акт аморальной пьесы. И когда тянулись к его рту, удушая отвратительным дыханием рта, в котором зачастую даже зубов не хватало, а он спасался в грязных подушках потрепанного дивана, уже даже сердце не заходилось в страхе. Бэкхен умер где-то между "выбирайте какой нравится" и "сколько стоит ночь с тобой? Купить можно любого"; Бэкхен растворился между вторым и третьим ящиком пива; в коридорах, пропитанных никому не заметными слезами; в синяках на руках, когда с улыбкой на лице и смехом нужно вырваться из душного туалета, в котором заперли с очередным ничего не соображающим... Человеком? Бэкхен потерялся в касаниях, которые вызывают лишь тошноту, в словах, которые он не знал, что произнесет когда-то в своей жизни. Бэкхен исчез в театре абсурда, о котором он хотел бы никогда не работать. Пока его глаза, пустые и тусклые, не встретились с его: улыбающимися и блестящими. И это было настолько неуместно, что выбивало из головы весь шум. Этот взгляд не скользил, не цеплялся за губы, не пожирал, не считал кости под кожей. Он просто был. Спокойный. Чистый. Почти живой. Бэкхен растерялся — странное, забытое чувство, будто кто-то смотрит не на, а сквозь весь этот липкий, прокуренный фарс и видит то, что давно перестало подавать признаки жизни. Он машинально улыбнулся — той самой улыбкой, отработанной, дешёвой, безопасной. Но она вдруг повисла в воздухе, неловкая, ненужная. В ответ — не последовало привычного движения ближе, руки, дыхания, давления. Человек напротив лишь чуть склонил голову, будто разглядывал трещину на стене, в которой угадывался целый мир. — Ты устал, — сказал он негромко. Не вопрос. Не приглашение. Факт. Бэкхен моргнул. В груди что-то дернулось — не больно, скорее непривычно. Так дергается давно забытая мышца. Ему вдруг захотелось встать и уйти. Просто выйти. Без объяснений. Без цены. Без роли. И это желание пугало сильнее всего, потому что оно было его. Музыка заорала громче, кто-то рядом рассмеялся, дым стал гуще, но между ними образовалась странная тишина — пузырь, в котором не требовалось быть кем-то ещё. Он впервые за долгое время почувствовал вес собственного тела. Не товар, не оболочку, не набор жестов — тело, которое можно унести с собой. Бэкхен дрожащими руками потянулся за стаканами, чуть не роняя их на стеклянный стол. Пиво текло необычно завораживающе, оставляя взрывающиеся пузырями пену на кромке. Бэкхен облизнул внезапно пересохшие губы и с улыбкой протянул стакан. Он делал это тысячу, миллиард раз до этого, но никогда с... таким человеком? - Сехун? Чего не обнимешь? Они тут для этого и нужны, - усмехнулся кто-то из компании, зарываясь в шею иссохшего мальчишки с искусанными губами, который по привычке приобнимал своего... клиента. С той самой, замораживающей все внутренности Бэкхена, улыбкой. Отражение его самого, что так пугало и на что он старался не смотреть, чтобы не осознавать, не признавать, не умереть по-правде. Сехун лишь усмехнулся в ответ, кладя руку на плечо Бэкхена, который в эту же секунду выпрямился больше по инерции, и глаза его покрылись пеленой. Сердце замерло и снова застучало в привычном темпе. - Выпьем, малыш? - Слишком сладко прозвучало. Бэкхен и сам не понял, как его голос престроился на эту тональность, но лишь ближе прижался, чуть не ложась на широкую грудь. - Пей поменьше, - голос у Сехуна был хриплый, низкий и скорее всего вызывал трепет у девушек вокруг него. Но Бэкхен уже давно привык и к голосам, и к телам, что 30-летние, что 80-летние - в голове у всех все равно было лишь одно, и Бэкхен старался не думать об этом, лишь больше растворяясь в никотиновом дыме. - А ты кури поменьше тогда, дорогой, - Бэкхен засмеялся, вырывая чужую сигарету и затягиваясь ей как в последний раз. Смех был ненастоящий, радость тоже. А сигарета была чертовски горькая, почти как ком в горле Бэкхена. Сехун смотрел на него внимательно, потягивая пиво из стакана, не говоря ни слова, и только пальцами постукивая по его ключицам. В перемигивающем свете караоке Бэкхен казался эфемереным, ненастоящим, будто вот-вот растворится в дыме и исчезнет, оставаясь лишь кислым послевкусием хмеля на языке. - Почему ты здесь? - Сехун говорил серьезно, или, может, это была манера его речи? Бэкхен вздрогнул — не от слов, от самой интонации. Вопросы здесь не задавали. Здесь платили, играли, пользовались, уходили. И никогда не спрашивали. Он сделал глоток, слишком большой, пиво обожгло горло и тут же осело тяжестью в желудке. — Работа, — ответ вырвался автоматически, быстрее мысли. Короткий, удобный. Безопасный. Он пожал плечами, будто это действительно всё объясняло, будто за этим словом не тянулся шлейф из ночей, липких рук и пустых утр. Сехун не усмехнулся. Не кивнул. Не отвёл взгляд. Пальцы на ключицах замерли, и это отсутствие движения оказалось громче любого прикосновения. — Я не это спрашивал. Музыка снова сменилась, кто-то рядом заорал припев, стол липко блеснул в свете ламп. Бэкхен почувствовал, как по спине медленно ползёт холод — странный, трезвый. Он попытался рассмеяться, но смех застрял где-то между грудью и горлом. — А что ты хотел услышать? — спросил он, уже мягче, уже привычнее, подстраиваясь, — что мне нравится в этой работе? Слова были колючими, но он говорил их все с той же мрезко-слащавой интонацией и легким смехом, будто они обсуждали забавную историю или пересказывали шутку. Весь диалог должен был быть легким и непринужденным, и Бэкхен помнил об этом, изподлобья поглядывая на зашедшую для проверки мамми. Он уже собирался уткнуться в шею Сехуна, обхватить его пальцы своими, проворковать что-то незамысловатое, сыграть свою роль, когда Сехун вдруг наклонился ближе, не касаясь его кожи, но опаляя дыханием: - Почему ты тут работаешь? - Сехун смотрел на него беззлобно, с интересом изучая каждую его частичку, каждую родинку, а Бэкхен впервые хотел не раствориться в этом мире, а собраться во что-то живое и целостное под этим взглядом, чтобы Сехун разглядел, что он, Бэкхен, человек. Человек с мыслями, сердцем и желаниями, с прошлым и будущим. И блевотным настоящим, о котором не хотелось думать. Под взглядом Сехуна Бэкхен ощущал себя как никогда грязным. - У всех в жизни бывает случаются сложности, но мы все стремимся выжить и выкарабкаться, да, малыш? - Бэкхен смотрел на него ненастоящим взглядом, предназначенным для других, не таких, но он не мог ничего с этим поделать. Дело привычки. Бэкхен закусил губу и, задержав дыхание, чокнулся стаканами, выпивая все до дна, успокаивая внутреннюю дрожь, непонятно откуда взявшуюся. Сехун сделал лишь глоток, все так же серьезно оглядывая его, Бэкхена, не замечая ни шума, ни песен, ни криков его пьяных друзей о чем-то вроде: "Целуй!" и "Может, сыграем в бутылочку? Или в карты на раздевание?". Бэкхен ковырял большой палец указательным и вдыхал отравляющий дым, лишь бы отвлечься, лишь бы не думать об этих предложениях. Его тошнило от самого себя, впервые настолько сильно, впервые настолько сильно хотелось закричать, что это не он, что он не такой, что он не разденется и не поцелует, что он тут один такой, кто не позволяет себе такого. А Сехун лишь продолжал смотреть изучающе и монотонно стучать пальцами по его ключице, не говоря ни слова, лишь медленно потягивая дешевое пиво. А потом Сехун убрал руку. Не резко — просто перестал касаться, и пустота на коже оказалась ощутимее любого давления. Бэкхен вздрогнул, будто его лишили опоры, и тут же выпрямился, снова вспоминая, как надо держаться, как сидеть, как дышать, как выглядеть живым и желанным. — Ты не обязан отвечать... Правду, — сказал Сехун спокойно, будто между делом, будто не вывернул этим «почему» всё нутро. — Я просто спросил. Он откинулся на спинку дивана, сделал ещё один глоток и наконец отвёл взгляд — на экран с бегущими строками песен, на мигающие лампы, на что угодно, кроме Бэкхена. И от этого стало только хуже. Потому что внимание, каким бы тяжёлым оно ни было, хотя бы удерживало его в форме. А без него Бэкхен снова начинал рассыпаться — по швам, по жестам, по заученным интонациям. Он машинально подался ближе, почти не осознавая движения, будто тело само искало, за что зацепиться. — Эй, — окликнул кто-то со стороны, — ты чего, заснул? Давайте поиграем! Чужая ладонь снова попыталась притянуть его, вернуть в привычный круг, где всё ясно и просто. Бэкхен дёрнулся, едва заметно, но достаточно, чтобы Сехун снова посмотрел на него. На этот раз — короче. Тише. Внимательнее. Бэкхен почувствовал, как что-то внутри сжимается, собираясь в плотный, болезненный ком. Он сглотнул, провёл языком по сухим губам и впервые за весь вечер не улыбнулся сразу. Улыбка запоздала — на долю секунды, на вдох — но этого оказалось достаточно, чтобы он сам это заметил. Он отвёл взгляд, уставился в стол, в разводы от стаканов, в липкую поверхность, и подумал, что если сейчас не сыграть — всё посыплется. А если сыграть — посыплется он. И между этими двумя вариантами вдруг стало невыносимо тесно. - Давайте потанцуем! - крикнул какой-то мальчишка хриплым голосом, один из тех, кто всегда угощал Бэкхена мармеладками от похмелья и витаминными напитками. Он был худой до невозможного, на руках виднелись синие линии вен, а по ребрам шли синие следы от одного из тех, кто его... любил и всегда выбирал. А потом бросал по узкой комнате, как мяч, впечатывая тонкое тело в жесткий диван, скручивая и сжимая до гематом. И это предложение ощущалось как горькое спасение в месте, где из большего зла можно было выбрать лишь меньшее, но не спасение. Бэкхен смотрел как завороженный на Сехуна, в упор глядящего на него. Рука протянулась к нему по инерции, вытягивая на своеобразный танцпол, где все уже сплелись телами в пьяной вакханалии. Кто-то отчаянно целовал потрескавшиеся губы, кто-то просто прыгал со счастливо-алкогольной улыбкой, кто-то забрался на стол, снимая штаны и смеясь так громко, что оглушало, кто-то крутил своего "партнера" на руках, а Бэкхен исподлобья смотрел на Сехуна, который только спокойно покачивал его, уложив Бэкхенову голову на свою грудь, и вдыхал сигаретный дым с его волос. Сердце у Сехуна билось ровно, но тяжело, руки были сильными, но не причиняли боль, а голос, напевающий слова песни, успокаивал. Сехун тихо шептал: "Не смотри", и Бэкхен не смотрел, дыша теплом ему в шею, носом задевая ключицы. Бэкхен цеплялся руками за широкую спину, слабо представляя, будто это спасательный круг посреди шторма его жизни, который обязательно его вытащит на берег, теплый и спокойный. Будто завтра он не вернется в эту маленькую комнату, не растворится в сером дыме и не ощутит разрушающий ком блевоты в солнечном сплетении. Бэкхен чуть опустил голову, почти впечатываясь лбом в грудь Сехуна. Здесь не было криков, не было касаний чужих рук, не было привычного давления, которое ломало внутри. Только ровное биение сердца и слабый аромат сигарет и пива, странно успокаивающий. Он едва слышно вздохнул, позволяя себе на миг забыть все правила, все роли, всю отработанную маску. В этом движении, в этой музыке, в этом дыхании рядом — было что-то настоящее. Не чистое счастье, не радость, а неожиданная, тихая опора, которую он почти забыл, что может чувствовать. Сехун мягко покачивал его, поддерживая, и Бэкхен впервые за долгие месяцы позволил себе просто быть, не играть, не притворяться, не прятать дрожь от пьяного ужаса мира. Вокруг - пьяный хаос, смех, голоса, а он оказался в пузыре, где всё это не имело власти над ним. Он сжал плечи Сехуна, закрывая глаза, и, впервые, хотя бы на мгновение, подумал, что, может быть, завтра он снова сможет вернуться к себе. Не идеальному, не чистому, а к своему, настоящему Бэкхену — даже если это всего лишь на несколько секунд. Даже если он не помнит себя настоящего. И музыка, смешанная с дыханием и запахом сигарет, стала для него почти спасением, тихим, едва ощутимым светом в его привычно тёмном мире. Бэкхен представлял, вернее старательно пытался вспомнить какой он был до этого, какой он был настоящий, без этого образа, с блеском в глазах и желанием жить, с мечтами и целями, каким он был, когда не знал эту сторону жизни, не знал даже о ее существовании. Пьяная нега поглотила все воспоминания, каждодневная боль в голове стерла его настоящего, стерла его волю и мечты, оставляя лишь куклу, придерживающуюся правилам игры. Сехун поцеловал его совсем не так как те, от кого он отбивался, совсем не так. От этого поцелуя не хотелось отмыться, содрать кожу и выжичь воспоминания, его губы лишь едва коснулись его затылка и задержались на пару секунд, обдавая кожу теплом. Сердце замерло на секунду, Бэкхен проклял его за эту слабость, они знакомы лишь пару часов. Сехун смотрел ему прямо в глаза, внимательно и пронизывающе, а Бэкхен хотел раствориться внутри Сехуна, спрятаться внутри его разума, где теплый прибой к золотистому берегу, где чистое небо и никаких штормов. - Пора домой, Сехун. Точно. Бэкхен с трудом оторвался, чуть поджав губы, ощущая, как тепло Сехуна ещё минуту тянется за ним. Он хотел остаться в этом пузыре, в этом редком ощущении безопасности и живости, но слова не успели вырваться, застряв где-то в районе горла. Сехун кивнул, тихо, без осуждения, словно подтверждая то, что и так понимал: пора выходить из иллюзии, пусть бы и краткой, пусть бы и теплой. Бэкхен чувствовал, как тяжесть повседневности снова ложится на плечи, но на мгновение в груди что-то осталось — небольшой уголок, где ещё живое не стерто, где ещё есть шанс дышать и помнить, что он человек, а не просто маска. Он грустно улыбнулся, скорее самому себе, чем кому-либо другому, и шагнул прочь, оставляя за спиной музыку, дым и чужой мир. Комната ожидания все так же была грязной, потрепанной, заполненной запахом лапши быстрого приготовления, пота, духов и сигарет. Белый свет ослеплял и по щеке медленно проползла слеза, Бэкхен даже подумать о ней не успел, как она упала на его футболку, ту, которая еще едва хранила аромат духов... Сехуна. И исчезла так же быстро, как и. Клиент, точно. Мир вернулся в свою истинную и привычную форму, размазывая дни в грязное непонятное пятно, размазывая сознание Бэкхена, что уже и не вспомнить что было вчера, а что будет завтра. - Бэкхен, тебя там клиент ищет, как его там... Сехун, кажется.