Вдали от глаз сокрыто нечто

      Тяжёлый вздох вырвался из груди, невидимым грузом оседая на плечах.       Да уж, ей крайне не повезло.       Взгляд тёмных изумрудов был направлен вперёд, на крепкую спину и широкие плечи, что мелко подрагивали то ли от холода, то ли от рыданий. Он плакал?       Да… Точно…       На какой-то миг она действительно забыла о происходящем, вернее, хотела забыть, — возможно, Боги услышали её молитвы? — но жестокая реальность никого не отпустит так легко. Особенно грешников.       Скрыв проблески скорби за влажными ресницами, что приобрели, казалось бы, непосильную тяжесть и стремились неминуемо вниз, она сделала шаг вперёд…       Всхлип.       … и остановилась.       Точно, как она могла забыть?       Не она здесь жертва.       Холодные капли орошали сожженную землю, пропитанную кровью и болью умерших, и создавали свой плач.       Плач Небес.       Дрогнувшие губы против воли растянулись в ироничной усмешке. Неужели Небеса решили проявить сочувствие к столь тёмным душам, которые — вот это неожиданность! — тоже способны на искренние чувства вроде радости или печали, и разделить чужое горе? Смешно.       В столь жестоком и несправедливом мире, полном разных чудес и опасностей, им нет места под Солнцем. Потому что сколько бы раз они ни пытались вырваться из плена собственной природы, результат был один и тот же.       Смерть.       Тьма никогда не покинет их.       Первый урок жизни дался ей крайне нелегко. Десятилетиями она внушала себе, что жизнь в созданном мирке, который воплощал весь её идеал, будет неизменной. Но ветер перемен посчитал иначе, и хрупкий мир разлетелся на тысячу осколков, пронзивших семь сердец нестерпимой болью. Было плохо. Очень. Настолько, что собственные ногти впивались в кожу, оставляя после себя кровавые следы, как жестокое напоминание, что боль была, есть и будет.       Тогда Свет, к которому они когда-то стремились, забрал частичку её души.       Она до сих пор помнит, как было плохо во Тьме одной, будучи поломанной куклой.       Сейчас же частичка её души сидела на сырой земле и роняла горькие слёзы на могилу, срывая голос в бессмысленной мольбе вернуть утраченное Солнце. Да, Свет притягивает, но лучи его обжигают, принося только боль.       И теперь она вынуждена наблюдать.       Печальный Рок Судьбы.       С каких пор она должна следовать его зову?       Шаг вперёд, и все сомнения отброшены, заперты в задворках души, упрятаны в её безграничной темноте. Колебаниям больше нет места.       Нежными касаниями прошлась по линии спины, поднимаясь к крепкой шее, и мягким движением оттянула назад. Прижала к своему телу, стремясь поделиться той толикой тепла, что имела сама. Носом уткнулась в мокрые нити злата, утратившего свое было великолепие и сияние, но не утратившее своей мягкости. Пальцы ловко подхватили одну из множества слезинок.       — Я заменю тебе Солнце, — тихий шёпот обдал чужое ухо мягким теплом. — Я стану твоей Луной.

***

      — Мелиодас, — родное имя осело привкусом мёда на языке. — Мелиодас, ты тут?       Конечно он тут.       С печальным скрипом несмазанных петель дверь пропустила в обитель Тьмы тонкую полосочку Света. От подобного контраста в глазах зарябило.       — Милый, ты спишь? — лёгкой поступью приблизилась к постели, на которой устроился вышеупомянутый.       Выглядел он, мягко говоря, не очень. Спутанные пряди находились в ещё большем беспорядке, чем обычно (правильно, если в них зарываться пальцами каждый Божий день); под глазами проявились тёмные круги от недосыпа (бедняга не спал уже вторую неделю); ранее яркие изумруды застекленели, превратившись в Бездну отчаяния и боли; искусанные губы слегка подрагивали, словно их хозяину было холодно.       Возможно, он замерзал изнутри.       Свет — это наркотик. Единожды познав его вкус, больше не сможешь жить без него.       — Поднимайся, — нежным касанием вернула парня к реальности.       — Элисия, — надломанный голос произнёс её имя с той долей отчаяния, с которой утопающий хватается за спасительный круг, — который сейчас час?       Его голос — пламя, чей треск проникает под кожу, царапает барабанные перепонки и импульсами спускается по позвоночнику. В самое сердце.       — Уже утро, — тихо прошептала, опустившись на колени у самого изголовья.       — Вот как. Уже утро.       Семь сердец сжимаются от обречённости, проскальзывающей в его словах.       — Тебе надо поесть, — лбом опёрлась о постель рядом с ещё тёплой ладонью, в поддерживающем жесте переплетая пальцы рук, что были усеяны россыпью порезов от неудавшихся попыток приготовить что-то съестное.       — Но я не хочу, — прозвучало это как-то удивлённо, словно Мелиодас сам не ожидал подобного.       А ведь он не ел столько же, сколько не спал.       Это повторяется уже который раз.       — Я знаю, родной, но надо, — она старалась быть терпеливой и нежной, как и советовала та странная женщина, приютившая их, но собственное душевное равновесие было на грани. — Пойдём. Завтрак на свежем воздухе освежит тебя.       С огромным облегчением Элисия обнаружила, что блондин не сопротивлялся и сопротивляться не собирался, так что они без проблем вышли на задний двор, где приготовленный завтрак только их и дожидался. Порезы слегка заныли, а тёмная материя, словно заботливая матерь, стремилась избавить нежную кожу от них.       Да…       Свет ранит, а Тьма вынуждена лечить своих детей, что мотыльками тянулись к собственной погибели.       Усталый выдох сорвался с губ раньше, чем она успела подумать, что устала. Взор глаз устремился в бескрайнее Небо, среди голубизны которого величественно сияло Солнце.       Слишком ярко.       — Отвратительно.       — Ты что-то сказала?       — Нет, ничего.       Завтрак проходил в полной тишине, какой она могла быть среди природы. Элисия видела, как Мелиодас с трудом толкал в себя пищу, и ничего не могла с этим поделать.       Она правда устала, но оставлять брата в таком состоянии не имела права.       Горечь отвратительного чая не ощущалась, пока в голове роем жужжали мысли о способе помочь сломанному брату.       Как? Как? Как?       Вздрогнула от чужого прикосновения, на мгновение схватившись за нож для масла, но вовремя отдёрнула себя. Это всего лишь Мелиодас разглядывает её порезы.       Всего лишь?       — Мелиодас, что ты делаешь? — в белоснежных ресницах застряли солнечные лучики, отчего девушка была вынуждена зажмуриться.       Сухие губы коснулись первого пореза.       Сердца совершили тройной кульбит.       — Мелиодас…       — Прости, Элисия, — каждый поцелуй каждой ранки сопровождался извинением. — Я чёртов эгоист. Прости.       Она потратила на него десятки лет своей жизни, вытягивая его из депрессии каждый раз, когда он был готов поставить крест на своём будущем.       — Всё хорошо, — с трудом выдохнула, прижимаясь своим лбом к чужому. Ласково подула на отросшую чёлку. — Тебе надо подстричься…       — Не бросай меня, — словно в бреду прошептал демон, прижимая израненную руку к груди, где бились сердца. — Прошу тебя, сестра.       «Адская Роза» заглянула в зелёные омуты и потерялась где-то там.       — Куда я от тебя денусь? — разрушила тяжёлую атмосферу нежным поглаживанием по голове. — Ведь я обещала…       … что заменю тебе Солнце.