Гад.

Можно ли назвать их друзьями? Да хоть просто коллегами в обыденном понимании этого слова? Может, вынужденными, но в общем недурными собеседниками? В поделённой когда-то на «до» и «после» жизни Яков был первым, кто действительно попытался понять Визарда. Единственным, кто несмотря ни на что сочувственно отнёсся к его бедам, хоть это и было неоправданно милосердно. Более того, просто-напросто опасно. Гораздо опаснее, чем держать в шкафу смертельный яд, хранить мушкеты в лёгком доступе для совсем ещё несмышленого мальчишки, коллекционировать запретные чернокнижные тома… опаснее настолько, что всё вышеперечисленное пришлось попрятать, когда в пустующей гостевой комнате поселился на неопределённый срок собственной персоны магистр тёмной магии, Вьёлет Визард. Бледный, как полотно, немощный и жалкий, но всё ещё он. Теперь уж за плечами несколько лет близкого соседства, месяцы мелочных ссор и немых примирений, пока магистр привыкал к своему новому быту, а семейство во главе Брюса привыкало к магистру. Серьёзных послаблений в своих условиях граф не давал, пускай с давешним врагом теперь делил и кров, и труд, и вечера за терпким чаем. Он и без того сделал для недостойного пощады изгнаника больше, чем мог бы сделать кто-либо. Вьёлет в свою очередь не наглел. По крайней мере благодарно старался этого не делать хотя-бы в присутствии чародея. А Яков закрывал на мелочи глаза. Негласно отменял незначительные табу, по мере сближения вверив магистру даже собственную негодующую дочь, чтобы та подтянула французский: вот тебе и польза, возьми да сдружись неожиданно учитель с ученицей. С того и потянулась вереница мирных дней… Вещая о последних новостях, слушая колкие комментарии, Яков улыбался, не ловя в мыслях прежнего смятения: как-то оно, мол, неправильно, ведь при относительной свободе действий гость его добровольно стал заложником. Пожертвовал самым дорогим — силой. А маг без своего дара, ровно птица без крыльев, и мало этой птице просто крыльев лишиться — она ещё и бьётся в западне. То, конечно, метафора, однако сходство явственно проглядывалось. Довелось однажды Брюсу наблюдать, как вызволяли охотники из капкана свою незадачливую псину. Та неосторожно угодила лапой в железную пасть и воем своим оглашала лесные окрестности, пока мужики, сквернословно сокрушаясь, в три пары рук спасали гончую. Шокированное новой волной боли животное изошло на истошный визг, когда створки капкана наконец разомкнули. В моменте страдалица крепко цапнула за руку одного из своих благодетелей, ибо те своим вмешательством потревожили свежую рану. Чуть позже собака пришла в себя и, прихрамывая, всюду ковыляла за укушенным дядькой, виновато скуля и пристыженно повиливая хвостом. Случай с гончей почему-то глубоко запал в памяти графа. Картина того дня во всех красках пронеслась в его голове, когда Вьёлет впервые с момента заключения их договора посмел огрызнуться. Яков всего-то заприметил его болезненный вид и осведомился о самочувствии, однако француз неожиданно оскорбился. Съёжился, бросил небрежно, мол не твоя это забота, нахмурился. А Яков вспомнил историю с собакой и злиться не стал… Исполнять роль укушенного дядьки для своей курчавой гончей оказалось не так уж тягостно. Никаких извинений, даже самых завуалированных, конечно, Брюс не был удостоен получить. Но и Вьёлет, справедливости ради, вообще-то «кусался» не так больно, как мог. Сам того не ведая, он знатно пошатнул Яшино внутрнее равновесие из собранной рассудительности в исследовательский азарт. Оттого со стороны было непонятно, чего ради граф всё это терпит. А Яков и не терпел. Его по большей части забавляло сопротивление, с которым француз принимал простое человеческое гостеприимство. И как тот понемногу привыкал, позволяя себе раз-другой принять приглашение вместе отобедать. Кроме того, впротивовес любым недостаткам, Визард приятно поражал своей образованностью. Живой свидетель эпох. Сильнейший в истории маг. Для одинокого в своих изысканиях учёного это было великой находкой. Отмахнуться от такого собеседника лишь за вредность? Вздор. И не с таким справлялись.

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

Магистр задумчиво вертел в пальцах швейную иглу, не отводя взгляда от исписанного витьеватыми символами пергамента. Что-то древнее, толи южно-языческое, толи сохранившееся ещё со временём культа красного бога. Старое настолько, что даже Вьёлет помнил очень смутно, когда и кто ввёл стражайший запрет на любое упоминание этих рисунков. Каково же было его удивление, когда страницы наполовину обугленной книги показали узор, какой Визард и не надеялся сыскать. Яков, должно быть, выплатил немалую сумму за бесполезную с виду груду почерневших бумаг. Таких у чародея в коллекции было много и каждый уважающий себя книголюб покрутил бы пальцем у виска… но лишь самые ярые ценители способны узреть истинную важность каждого потрёпанного временем собрания. Лежавшие годами в воде, почти до основания сгоревшие, с вырванными страницами, залитые слезами и кровью, порченные, мятые — почти все книги по мере возможного восстановлены и заботливо скрыты от посторонних глаз в связи со страшным содержимым. Брюс снял запрет на посещение библиотеки, но если изначально запрет был — значит, от тёмного мага он что-то прятал. Прятал не слишком тщательно, поскольку от постоянного нытья очень быстро сдал позиции и дозволил-таки узнику скуки брать оттуда книги. Потом устал от злонамеренного подчинения: Вьёлет под присмотром мог выбирать себе чтиво часами, что стабильно отвлекало графа от дел. Провернув подобное несколько раз, француз раз и навсегда заручился устным разрешением свободно пользоваться библиотекой в любое время. Стартовали долгие, долгие поиски заветных неприглядных бумажек, занявшие всю весеннюю пору… Злополучная страница, будто только и ждала своего часа, увядшим лепестком отпала от своего бутона. Не иначе как знак свыше: они друг друга нашли. Дело осталось за малым. Бумаги и чернил в изобилии, у Марго в шкатулке для рукоделия нашлась иголка. Раздобыть волóс Якова было сложнее, но по сравнению с поиском подходящего ритуала — сущий пустяк. И вот, всё наконец готово, а руки отчего-то предательски дрожат, и дрожь та вызвана отнюдь не сладким предвкушением. Обстоятельства как никогда выгодные: глава семейства изволил отправить свою ватагу погостевать у брата. Станет Якову сейчас дурно — Вьёлет узнает первым, в ночной тишине обязательно услышит вскрик боли. Выжжет прошитый светлым волосом узор, чтоб перестало в месте порчи ломить. Может, придёт, наиграет испуг, посочувствует даже. Скажет, что бывает такое, как никак возраст… и всё будет ладно. Ему и надо-то всего лишь проверить, работает ли древнее колдовство. Не собирался он Брюса губить. Как никак друг, не чужой уже человек. А как дочке его потом в глаза смотреть? Всё ещё шевелилась в нём ненависть, а может, как когда-то сказал господин, всего-лишь обида, но чувства те боле обратились в глубокую печаль. Кому как не Визарду было знать, что он сам повинен во всех своих несчастьях. Но корить себя за дела давно минувших дней больше не было сил, а трусоватая привычка искать виноватых осталась. Если бы не стали они близки, если бы не был Яков с ним так мил — тогда бы не страдало сейчас по нему глупое сердце, не хотелось бы сбежать от этих ядовитых, стыдных чувств. Ну почему же не спугнула Брюса грубость? Почему? Но не благодаря ли этой простушной привязанности у мага не поднимается рука причинить вред, чтоб избавить себя от любовных терзаний? Замкнулся круг. Уроборос пожирает собственный хвост. Опять же, хотелось сбежать. От всего сбежать. От себя самого, от вины, от скрываемой тоски, от того, каким его запомнил мир и самые близкие люди. И Вьёлет рад бы помереть, пусть хоть как безродная подзаборная шавка, лишь бы матушка Смерть его простила и прибрала к рукам, но даже она от него отвернулась. Прокляла за все грехи бессмертием разумной души, но не отсутствием телесного тлена. Была глуха к ночным молитвам, к каждой слёзной просьбе. Только Яков принял его, потерявшего всякую надежду, чтобы отсрочить наказание. Оправдать, совсем спасти не мог, даже если б захотел, однако оказал такую помощь, заплатить за которую невозможно было никакими деньгами. И чем же француз отблагодарил? Тем, что осквернил его честь своими непристойными чувствами, что не единожды помышлял предать, но всякий раз попросту трусил?        Визард мог добровольно уйти в любой момент, правда идти ему было некуда. Это стало их общим секретом — оба сочли наказание Матры чрезмерно жестоким. Настолько, что Брюс не рискнул рассказать детям об истиной причине заключения их с бывшим противником договора. Водрузил на себя очередную ответственность и надеялся, что не наступит день, когда ему придётся выгнать магистра. Это легло бы тяжким грузом на его серде, хотя за чужие проступки печалиться глупо…        Вьёлет тоже надеялся, что такой день не настанет. Надеялся и утопал в страхе, ведь всё в мановение ока могло вновь перемениться против него. Смириться с разбитыми чувствами, в которых и без того нельзя было сознаться, было бы не так тяжело, как принять полное поражение перед неминуемой судьбой — хуже, чем мучительная погибель. Смертная душа хотя-бы способна обрести покой, ему же покоя никогда и нигде не будет.        На такой случай Визард и решил себя обезопасить. Ежели случится, что выбора не останется — будет чем выиграть себе время на побег. И нужно сейчас всего-то опробовать средство… а руки не слушаются.

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

Вечерняя прохлада только-только входящего в свои права лета понемногу остужала пыл. Гневный монолог, кажется, выжал из Якова последние силы. Ну, как сказать монолог… Вьёлет лепетал что-то в своё оправдание, не решаясь попытаться перекричать мужчину, который будто оглох: граф не слышал ни себя, ни тем более этих жалких отговорок, но всё сильнее повышал тон, пока не сорвал голос. Теперь Брюс не может даже на минутку утешить себя притворной мыслью, что всё произошедшее — лишь обрывки дурного сна, ведь саднящее горло стало своего рода якорем в печальную реальность. Сердце ухнуло вниз, когда обнаружился тайник. Скарапея, с раннего утра беспокойная, указала верный путь, учуяв следы враждебного к хозяину колдовства… Змейка билась о стенки шкатулки, шипела взаперти, что уже предвещало беду, и стоило ей обрести свободу — выбросилась на пол, стремглав уползая из кабинета. Что больнее всего ударило после первоначального шока, когда к графу вернулась способность мыслить: он ведь даже не подумал на магистра по пути. Вообразил себе всё возможное, но никак не запрятанный фамильный кинжал Визарда и раздирающую какую-то бумагу в клочья Скарапею рядом. На шум, уже обо всём догадавшись, подоспел виновник «торжества»… Честно, тогда от досады он хотел француза крепко избить. За то, что вообще посмел показаться на глаза, раз уж влетел с ошалевшим выражением полного понимая ситуации на лице. Чуть не поскользнулся на повороте, сначала было кинулся навстречу Брюсу, но тут же одумался. И правильно сделал, иначе мужчина уже не смог бы совладать со вспыхнувшим с небывалой силой гневом. «Как ты мог?» — дальше разум застлали чувства всех мастей. В себя граф пришёл лишь когда Скарапея обернулась кольцами вокруг напряжённого до ломоты запястья и сдавила так, что чародея передёрнуло. В груди всё ещё клокотала злоба, но красная пульсирующая пелена перед глазами, шум в ушах… подступила тошнота, от нервов сделалось уже физически дурно. Тут же паскудный француз вышел из оцепенения и, в который раз за сегодня рассыпаясь в извинениях, с озабоченной робостью попытался придержать его под локоть. Яков сумел лишь слабо оттолкнуть тщедушное тело. Ступая по клочкам бумаги бросил, что не простит. Подлая измена как ножом по сердцу полоснула: ему отчаянно не хотелось верить, что после всего меж ними прожитого дорогой приятель так поступил. Надобно бы гнать предателя взашей, вот сейчас, немедля встать — вышвырнуть с глаз долой. Правда, перед этим следовало немного оправиться, иначе сгоряча чего доброго наделает Яков глупостей. Сам того не желая принять, граф искал поступку оправдания. Осколки разбитого вдребезги доверия впились в и без того покрытую шрамами душу, а душа меж тем слёзно надеялась, что эти осколки можно как-то склеить. Сознавая себя полным глупцом, Брюс вновь последовал зову души, а не разума. Потребовалось часа четыре внутренней борьбы — победило желание напоследок выслушать-таки Визарда. Может, у того нашлись бы слова, способные сделать расставание чуть менее горьким?

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

На настойчивый стук никакого ответа не последовало. Мужчина пару секунд колебался, прежде чем отворить дверь. В конце концов, к чему сейчас формальные приличия? Всё кончено. В открытое нараспашку окно задувал холодный ветер. Прохладой тянуло ещё в коридоре. Вероятно, Вьёлет не услышал его стука как раз из-за гула нагоняющих тучи порывов. Либо просто не хотел услышать. В любом случае, француз был застигнут врасплох в не самом достойном виде. Появление Якова, видимо, вывело тёмного мага из глубоких раздумий; он по-птичьи встрепенулся, опасливо глянул в сторону графа, но сразу же опустил голову. Сгорбленная фигура покоилась прямо на полу подле незастеленной кровати. Тонкие пальцы держались за горлышко бутылки так цепко, будто в ней одной хранилось лекарство от всех бед. И почему Брюс нисколько не удивлён? Визард пил постоянно. Когда хорошо, когда плохо, когда был повод и в причину того, что повода нет. В честь сегодняшнего инцидента было бы странно не выпить тоже. Что уж там, хозяин дома и сам сейчас не прочь принять на грудь чего покрепче. — Давайте, пожалуйста, потом. — голос магистра звучал ничтожно тихо. Он был уже изрядно пьян, речь слегка спотыкалась, но данное обстоятельство было Якову лишь на руку: подшофе Вьёлет всегда щедрился на какие-то откровения, алкоголь лихо развязывал язык. — Чуть позже. — Вынужден отказать. — Яков постарался смягчить тон, чтобы не выдать волнения. Шутка ли, он прожил с Визардом бок о бок дольше, чем успел пробыть в браке. И жил бы ещё сколь угодно с этим наилюбопытнейшим человеком, тот его совсем не стеснял… а теперь пришла пора прощаться на минорной ноте. С мыслей сбил очередной порыв ветра, всколыхнувший шторы. Брюс, вздыбившись от холода, поспешил закрыть окно. Усталость, к которой присоединился теперь ещё и озноб, подавили остатки гнева окончательно. Обида оказалась слабее желания нормально попрощаться с другом… с бывшим другом. Последние, возможно, часы вдвоём Яков хотел провести как можно более по-простому: сел рядом, плечом к плечу, чтоб стало хоть немного теплее, и отнял из хватки оцепеневших пальцев бутылку. Вместе хотел погоревать напоследок, промораживая задницы на холодном полу, вместе хотел допить вино. — Ты был мне страсть как дорог, знаешь… Я ожидал чего-то подобного, но года эдак два-три назад, а не сегодня. Мужчина сделал глоток, смотря пустыми глазами в стену. Под боком послышалось копошение, затем сдавленный сип. Не без доли сочувствия Брюс перевёл взгляд на компаньона. Тот поджался, приняв позу по-детски беззащитную и, похоже, плакал. Знать бы ещё, что там у него на уме… — Ну? Может, хоть скажешь чего? Уж извини, коль вынуждаю повторяться. Чародей не смог сдержать горькой усмешки. Вьёлет в самом деле тихо, но разревелся, неуклюже по пьяни давясь старательно сдерживаемыми всхлипами. Ничего забавного в том сейчас не было. Усмехнулся Брюс над собой: в груди щемила безосновательная жалость. — А толку? — француза утёр рукавом глаза. Лицо он прятал, укрывшись за ниспадающими волнушками прядей. — Поверишь ли теперь? Я мог бы объяснить всё, но… Слова увязли в очередном потоке рыданий. — Вряд-ли поверю, — признался Яков. — И всё же хочу тебя выслушать. Смеркало. По стеклу монотонно забарабанили мелкие капли дождя. Ветер, пригнавший чёрные тучи, на время стих: похоже, будет гроза. Их окутал мрак. Они, повинуясь страху остаться в одиночестве в такую погоду, жались друг к другу. Брюс устало положил голову на подрагивающее плечо соседа. Жест этот показался неуместно трогательным и приободряющим, но Вьёлет не мог ничего возразить, лишь только пододвинулся плотнее. О своих сомнениях и страхах он рассказывал уже без спешки. Бутылка с остатками вина гуляла по рукам. Слабый дождь превратился в ливень и почему-то в этой холодной темноте вдвоём им было уютно. Яков, несмотря на обещания об обратном, верил. Верил, потому что Визард был пьян, рыдался теперь уже в объятиях, не скрывал своих старых замыслов, упущенной выгоды. — Ни за что бы я тебя не предал, но жутко, понимаешь, до чего жутко? С чем угодно готов смириться, кроме своего проклятия. Не снись мне этот ад каждую ночь — ничем так существенно жизнь не плоха. Да, тошно с тобой, но и без тебя — какой смысл, какая радость? — Это почему же со мной тошно? — полушутливо возмутился Брюс. Внутренний штиль контрастировал с бурей, разыгравшейся на улице. Мужчина боле не терзал себя сомнениями, что делать дальше, хотя так ничего окончательно и не решил. Просто слушал. Вьёлет, сбитый вопросом с толку, замялся: — Ох, не бери в голову. Это не меняет сути. Я всё это затеял, мне и… — Нет уж. Скажи. Вновь воцарилась пауза, в которой Вьёлет под требовательным взором решил отстраниться. Снова одной необдуманной фразой всё испорчено. Впрочем, много ли он терял теперь? Пусть его отвергнут дважды за день, пусть, хуже не станет. — Тебя это может оскорбить. — Ничего. Стерплю. А ты — перестань извёртываться. — о, этот излюбленный Яковом наставнический тон, одновременно мягкий и строгий. Он терпеливо ждал, хотя любопытство снедало: чем же таким оскорбительным был недоволен француз, от чего ему тошно? А Визард всё медлил, тяжко вздыхал. Не мог найти слов. — Понимаю, сколь чувства мои непотребны, но как бы я ни старался их унять: мне они неподвластны. Другое дело, не будь ты одинок — тогда, я знаю, сошла бы на нет и моя больная привязанность. Я ждал, когда отпустит, но с каждым днём лишь сильнее волнуется сердце при виде тебя… и, всё же, это не настолько тяжёлая ноша, чтобы идти на поводу влечения. Оно бы обязательно прошло. Я себя знаю, прошло бы... Это было озарением, отрезвляющим подзатыльником. Оба притихли, слушая частое биение пульса в ушах. Яков был поражён признанием. Смутившись, не мог проронить ни слова в ответ. Тут же вспомнился давний их разговор, в котором Вьёлет меж дела упоминал, почему никогда не имел семьи, почему ограничивался всегда интрижками. Брюс тогда не придал откровению особого значения. Не понял, как одному человеку можно любить так по-разному и женщин, и мужчин. Также не смог представить, каково оно вообще — такая запретная любовь. Однако ж не осудил: бывает, сердцу не прикажешь. Разговор забылся, тему больше не поднимали. Лишь изредка Яков, будто проверяя себя, с тех пор вдумывался на досуге в собственное отношение к магистру. Да, стало оно гораздо теплее, но, вроде, не настолько?.. Мужчина молчал слишком долго. Даже не шолохнулся, не вздохнул, и Визардом это молчание было принято всерьёз. Значится, впрямь задела графа истина. Не первый в жизни отказ, не самый грубый, к тому же заведомо известный, но так всё невовремя, так нелепо… Больше всего на свете маг желал сейчас провалиться сквозь землю, чтоб на том и закончилась их близость. Исчезнуть без следа, утянуть за собой все связанные с ним воспоминания, чтобы Брюс забыл не только о признании, а вообще — о самом существовании бывшего привратника. Вот только всё это было невозможно осуществить. Даже исправить нечем. — Что ж ты со мной делаешь. — Яков устало вздохнул: совсем не утренний скандал имелся в виду, и не мнимое французом оскорбление тоже. Вьёлет отвернулся; для него это — пытка. Но не сидеть ведь так теперь целую вечность? Француз чувствовал, что вот-вот снова накатят жгучие слёзы, а потому наконец-то осмелился взглянуть в родные глаза, пока ещё лицо не скривили рыдания. — Когда мне уйти? Брюс смотрел в ответ очень сурово. Сурово смотрел, и тем не менее протянул руку, чтобы на пробу тыльной стороной ладони осторожно приласкать, очертить контур точёного лица. Понравилось. И то, как изумлённо приоткрыл рот Вьёлет, и то, какой волнующий трепет это действо вызвало внутри — всё абсолютно точно понравилось. Он убедился, что сумеет ответить взаимностью. Взвесил все «за» и «против», придя к выводу, что вполне себе влюблён, просто не слишком явно. Не знал, как отреагировал бы при иных обстоятельствах, догадался ли когда-нибудь сам. Что ни делается, всё к лучшему, так ведь говорят? Свой поступок магистр аргументировал достаточно простительно, последний довод — добил. Он останется. Поцелуй получился по-мальчишески робкий и короткий. Взволнованно дыша, не решались повторить: один застыл, широко раскрыв заплаканные в красноту глаза, второй внимательно изучал лицо визави. — Последний шанс тебе даю… — Не понимаю, с чего ты ко мне столь снисходительен? Яков пожал плечами, он тоже не понимал. Вьёлет был чертовски прав — он до неприличия снисходителен. Думать, в своём ли они уме, не хотелось. Оба успели мысленно друг с другом навсегда распрощаться, а теперь, совершенно сбитые с толку кардинальным поворотом событий, утешались в тесных объятиях. Неуверенно ласкались, свыкаясь в пьяной эйфории с новыми правами, тихо болтали ещё о чём-то отвлечённом, пока Визард наконец-то не уснул спокойно.