Гад.

Это ж надо было столь ювелирно сойтись всем дурным обстоятельствам! Хоть и не нарочно это было сделано, но так обидно, до того досадно: мало проснуться в полном одиночестве с жутким похмельем, саднящим горлом и слабостью, мало с великим стыдом осознать, что всё случившееся вчерашним вечером — не странный сон. Мало понять, что оказался в постели не самостоятельно; благо, что не раздетым, иначе на остатках самоуважения можно было бы поставить жирный крест. Самочувствие прескверное. Внешний вид, наверняка, тоже. Раз десять пришлось прочесть оставленную на столике записку, прежде чем затуманенный резким пробуждением рассудок сумел переварить её содержание:

«Пытался вас разбудить, но к моему огорчению вы слишком крепко спали. Вынужден срочно отъехать по делам. Прошу, не натворите ничего, пока меня не будет. Очень прошу.»

Почерк размашистый, но лишён небрежности. Писал Брюс явно второпях. Точно Брюс, больше попросту некому. Последние строчки ввели француза в замешательство. Смеяться? Злиться? До чего же по-светлому бесхитростным, наивным было это послание — просить его ничего не натворить. — О, mon chér, — Вьёлет со вздохом закатил глаза, сдерживая из жалости порыв смять к чёртовой матери бумажку. — Звучит как вызов. В другой раз он действительно устроил бы нечто незначительное, но провокационное и мерзенькое. Просто так, назло, чтобы отвадить графа от подобных просьб. Вот только сейчас, на счастье Якова, для отмщения Визард не имел ни сил, ни достаточного желания: можно ли позволить себе после случившегося испытывать чужое терпение шутки ради? Одиночество стало теперь всамделешным наказанием. Нечем было отвлечься даже от навязчивой, вязкой слабости и уже более явственной боли в горле. Глупо было полагать, что после вчерашнего акта самоистязания под сквозняком он не простынет. Сейчас Вьёлет находил своё поведение минувшим вечером слащаво-трагическим. За тем отчаянным «Пьеро» приходилось теперь совсем неромантично расхлёбывать последствия. Хозяйничать в чужой лаборатории было не впервой. Удивительно, но за годы тайных визитов француз ни разу себя не выдал. Как ни смешно, а сказывался опыт непоседливого отрочества, когда он точно также пробирался в лабораторию отца. Пару раз получив розгами за воровство и обман, мальчик к сожалению усвоил урок иначе, и чем строже его воспитывал отец — тем искусснее юный Вьёлет обводил того вокруг пальца. Такими же были мальчишки в окружении будущего привратника. Они таскали из садов кислющие апельсины, обкрадывали виноградники, умыкали из родительских запасов медовуху, шастали где попало… Пока тётушки судачили о дурном влиянии, каждый из компании был неизмеримо счастлив. В глубине шальных сердец, видимо, уже тогда сознавали краткость беззаботных дней, видя пресную серость взрослых лиц. Эта пресная серость ассоциировалась у Визарда с праведностью. Милая матушка его, Аннора, была вечным тому напоминанием: покорная жена, заботливая мать, примерная хозяйка, но с вечным выражением глубокой скорби. Сына она жалела, но эти печальные глаза несчастной до основания души праведной женщины… Бунтовать супротив отцовского гнева не было мóчи. Ложь — вот верное спасение. Множество можно ещё сыскать причин, отчего Вьёлет сделался лицемерным да неприлично вертлявым. Как не бывает дыму без огня, так не бывает скверных с рождения людей. Вопрос лишь в том, сколько силы человеку отмерено на то, чтобы вынести предначертанные ему испытания: кому-то сил дано в избытке, крепок дух и никакие напасти не могут сломить их свет, кому-то вмеру, кому-то достались жалкие крохи терпения. Поди тут разбери, в какой момент плохое перевесило? Когда попрекнули за сущую мелочь, которую иной пропустит мимо ушей, или когда случилось нечто по-правде страшное? Визард терпением был обделён и всяк от этого страдал. Именно поэтому, дабы оправдаться за вечные пригрешения хотя бы перед самим собой, он ловко придумывал всему смягчающие обстоятельства. Чтобы не грызться зря о том, как огорчил его коварный план Якова — рассудил так, что ведь в самом деле ничего свершать не собирался, а значит и не столь велика вина. Чтобы не совестно было в очередной раз нарушать договорённости — решил, что на сей раз поступает разумно, ведь дозволения просить некого, а плодить заразу негоже. Чего ж тут плохого? Авось хозяин снова не заметит, что сушёных травок слегка поубавилось. Самое обыкновенное средство от лихорадки, после которого нищадно клонит в сон. Оно и к лучшему, уж больно тоскливо стало в опустевшем доме, слишком много волнительных мыслей роится в усталой голове. Вопреки надеждам, что алкоголь сотрёт неугодные моменты из памяти, Вьёлет помнил об окончании вчерашних переговоров излишне подробно. Словом, хоть утро и выдалось на редкость скверное, итоги страшного раздора немало тешили — Брюс отнёсся к признанию благосклонно. Осталось лишь дождаться возвращения графа, чтобы услышать точный ответ, прогнать едкие сомнения…

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

Трое суток невообразимой скуки. Обруганный стократно, Яков не вернулся ни к вечеру, ни следующим днём, ни после. Зла не хватало на эту мерзостную безалаберность: что же, великую трудность составляло предупредить о сроках отъезда, много времени украла бы лишняя строчка? Зато на глупые просьбы в письме места хватило! По себе людей не судят, но воображалось наихудшее — передумал Брюс с ним возиться или нарочно умолчал, проучить решил, держа в неведеньи. Да, трое суток невообразимой скуки… Сферический демонстративно молчал. Они друг друга сразу невзлюбили, хотя и были одного поля ягодки за тем лишь исключением, что Вьёлет бы под такого рода наказание не сгодился в меру буйности. Какого нудного колдуна заточили в артефакт и за что — одному богу известно, шар устроил ехидственно-любопытному французу полноценный бойкот. Владелец «болтушки» по секрету шепнул, что тот у них в службе лет ещё на восемь. Вроде как важный канцелярист совета не тем лицам кой-какие бумаги продавал, на чём из жадности и погорел, хотя господин был до ареста дельный. Занятная практика — эдак во благо блестящие умы к делу приобщать, всяк лучше бестолковому заключению. Жалование копится, отпрыски не голодают, знай себе важничай с пьедестала дубового стола. На сим они чуть не конкурировали в непрошенных советах, пока не разлаялись окончательно. Злостно отлынивая от своих прямых обязанностей, Сферический игнорировал вопросы Визарда, а тот и сделать ничего не мог: все тайны разношёрстного семейства оставались таковыми лишь на честном слове их хранить. Брюс в довесок к дружественной просьбе обещал шару договориться о сокращении срока приговора взамен на сокрытие факта проживания с ними бывшего привратника. За одну иначе ниточку потянешь — всё посыпется, и магистра внушительный том личного дела, и Брюсова как чародея равновесия халатность с превышением должностных полномочий, хранение запретных книг, и беспризорные вылазки детей в иномирья, все факты подкупа со сговором, каждый мелкий и большой грешок. Восхитительно, как крепко сплочает таких разных людей общая приземлённая склонность нарушать табу! Немного скрасило томления возвращение незрелой четы. Третьего члена компании Пётр нёс подмышкой — Кубик своеобразно издох, что случалось с несуразной жестянкой регулярно раз в пару месяцев. Починка взбалмошного создания стала уже некой семейной традицией, которая собирала за одним столом всех желающих блеснуть фантазией. Не иначе как по волшебству примитивный с виду механизм не позволял найти верной схемы восстановления, двум-трем лишним деталям никто не мог найти места, домочадцы посменно ломали голову. Одно оставалось неизменным: Куб в конце концов открывал зенки и цикл его жизнедеятельности возобновлялся до следующей поломки. — У кобылы на хвосте повис. — с готовностью объяснила графиня, будто только этого момента и ждала. Нельзя теперь было по-хозяйки блуждать мрачной молью по лестницам и коридорам, завернувшись в плед, зато прибавилось светских развлечений. Здоровье шло на поправку, Марго безумолку щебетала о поездке. Не успелось лишь личное знакомство с Романом Вилимычем — тот покинул компанию чуть загодя, подобно младшему брату увязнув в заботах. Последний, к слову, передал-таки весточку, что воротится со дня на день: запоздалое письмо пришло этим же вечером. Формальное, сухое, но большего и не требовалось. Коротать время стало чуточку отраднее. Глядя на понурость Визарда многие решили бы, что этот мужчина жутко нелюдим. В самом же деле француз терпеть не мог долгого затворничества. Отдых-то в тишине и покое да, он каждому необходим, но куда чаще Вьёлет нуждался хоть в самом злачном собеседнике. Слушать вполуха чужие разговоры подчас тоже было достаточно. Ему нравилось быть частью чего-то. Желательно ещё это что-то возглавлять, но тут уж не прикажешь, приходилось довольствоваться малым. Такую же охочую до внимания Маргариту он подкупил умением слушать и красноречием, с которым бывалый странник рассказывал обо всём, что только юная графиня ни спрашивала — вот так просто, без утайки и не обинуясь. Где-то мог приукрасить, где-то опустить излишне зверские детали, но его «страшные сказки» девушка слушала с таким неподдельным интересом, что Визард невольно расцветал самодовольством. Расставаться с последними деньками самоуправства под конец было малость жаль. В тревожном ожидании часы тянулись, будто патока. Никогда так сильно маг не жаждал явления графа, одновременно испытывая равновесный скуке ужас — как пройдёт грядущий разговор? Часы отбили полночь и мужчина почувствовал поднимающийся вверх по позвонкам холодок…

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

Бледная луна украшает глубокий, насыщенно-синий небосвод. Стрёкот кузнечиков да мерный стук копыт баюкали пуще материнской колыбельной. Из густой дремоты выдёргивал лишь редкий лай потревоженных припозднившимся экипажем собак, хотя и тот доносился до ушей мутным отзвуком. Граф то и дело проваливался в полусон: местности узнать никак не мог, поглядывал вдаль, безуспешно старался в потёмках разглядеть очертания башни, а затем прикрывал глаза и тонул в приятной усталости. Почтительный, тем не менее нетерпеливый на сей раз оклик кучера резанул по ушам. Прибыли. Сморгнув остатки сна, Его Сиятельство в некоторой растерянности осмотрелся по сторонам: действительно, загораживая россыпи звёзд над людскими фигурками возвышалась Сухаревка. Взгляд зацепился за единственное окошко, в котором различался слабый свет: тень внутри замерла на какое-то мгновение и исчезла, подстегнув поторопиться. Тотчас и свежий воздух вдарил в лёгкие, и спала с глаз дремотная пелена, ухнуло в груди от странного предчувствия. Мужик на кóзлах уж занервничал, благо тут же с ним граф и распрощался. Шаги, что сердца стук: ещё не бег, но умеренная спешка. И мысли-то как назло спутались хитрыми узлами — совсем позабылось, чего сказать хотел такого важного, о чём спросить? Вьёлет застал чародея на месте весьма символичном. Многострадальная лестница, ступеньки которой видали многое за годы службы. Здесь стало куда уютнее. Дереву пришёл на замену камень — холодный, но надёжный и светлый. Многое менялось, процветало, крепчало. Яков сокрушался про себя изредка: вся эта роскошь теперь почти напрасна, башня доживала свой век вместе с хозяином. Не из страха сокрушался, просто жалел заведомо пустых усилий увековечить здание в наилучшем виде. Впрочем, остальное время Брюс предпочитал наслаждаться настоящим, нежели горевать о туманном будущем. Будто мало на свете дорогих людскому роду вещей бесследно сгинуло? Глаза быстро привыкли к полумраку. Тёмный силуэт, нетронутый светом догорающей свечи в лампе, скользнул вниз по ступенькам. Ни тебе «Здравствуй!», ни «Где пропадал?». Неуверенное молчание, исполненное излишне яркими в этой тишине звуками: потрескивает утопающий в воске фитиль, гулко бьётся взволнованное сердце, каждый шорох запредельно ясен. Якову достаточно освободить от своей ноши руки и обратить раскрытые ладони ко тьме. Знак был понят. — Нехорошо мы разлучились, знаю. — от одежд мужчины пахло прохладой ночи и улицей. Он пошатнулся, прильнув холодной щекой к чужому виску: согреться не надеялся, лишь остудить и умерить пылкие речи своего визави. Как жаль, что не вышло… Вьёлет безумолку шептал проклятия. Торопился, слова почти выплёвывал. Прятать сейчас надорвавшуюся злобой тоску было также бессмысленно, как бестолково было всё прошедшее время маяться тревожными мыслями. И тем не менее мужчина лишь усиливал хватку ровно с того момента, как заручился приглашающим в объятия жестом. Брюс отзывался, но не слишком пламенно — веки то и дело невольно смыкались, граф клевал носом под аккомпанемент бранного шипения. Усталость накатила вновь, а он оставался неподвижен, изредка кивал: — Не слушаешь даже! — Чародей рассеянно согласился и тут же был возвращён с небес на землю, получив болезненный тычок в ребро. В голосе француза отчётливей зазвучали тонкие истеричные нотки. — Почему, ну почему не сказал, что уезжаешь надолго? Всю душу мне изъел, мерзавец! Граф вздыхает тяжело, устало. Иного тона встречи он и не надеялся застать. Зато Вьёлет ожил — воистину по-настоящему ожил, приняв свою самую откровенную личину безобразного непостоянства. Нелегко с ней, а всяко лучше притворному холодку. Пусть виноватый стоишь, а не безразличен: — Разве же я нарочно? Коль бы знал — непременно потрудился известить. — под пытливым взглядом лукавых глаз невольно чародей улыбается: страшно сознаться, но лестно ему волнение друга. Однако ж отстраняет он от себя француза. Мягко, чтоб не обидеть. — Ты уж зла на меня, дурака, не держи. — Не дурак ты, а гад. Гад, каких ещё сыскать. А я эти дни всё метался: не передумал ты? Не опомнился? — плечи Вьёлета опускаются. Успокоился, стало быть, присмирел. Ему бы уметь также тонко угодничать, как Брюсу… — Авось ведь сгоряча рискнул пойти навстречу. И не боязно тебе? Прикосновение к щеке едва ощутимо. Веки поднимаются тяжело, словно свинцом налитые, не сообразить никак с ответом. Сгоряча ли он, действительно, из огня да в полымя ринулся навстречу неясным чувствами? Пожалуй. Грешно, слепо, опрометью. Взаправду в довесок теплится в груди смутный страх пред непонятным, неизвестным. Теплится, но не в эту самую минуту, когда об одном лишь покое просит всё естество, из последних сил держат ноги. Лишь пуще эту тяжесть ласка дразнит, убиюкивает вопреки любым упрёкам: добрый знак, хотя обоим это невдомёк. — Бога ради, помилуй, подожди до завтра. Всё мы с тобой обсудим, дай только с дороги оклематься. И Вьёлет помиловал, покорно отстранив с чужой щеки ладонь, когда тыльную её сторону накрыла рука Якова. Пальцы на секунду переплетаются, неохотно расстаются. Вот-вот огонёк свечи погаснет. Действительно, пора и честь знать — один уж засыпает на ходу, второй обрёл покой во встрече. — Меня ты не послушал, покуда я просил о том же. Доброй ночи. Губы запоминают мимолётный поцелуй. Настолько своевременый и лёгкий, что граничит с подлым умыслом заставить Брюса взвыть от тоски — до того его мало, тогда как о большем к несчастью не может быть и речи. Но некого уже просить остаться. За что, впрочем, мужчина тоже безмерно благодарен.