Гад.

V. Принятие. Февраль.

Бледное солнце проникло сквозь небрежно зашторенное окно, раскинув луч по половицам и ворсу ковра, заслепило через сомкнутые веки. Ночные тени обрели ясные очертания. Наступило позднее по меркам графа утро: морозное, ленивое и тихое. Сон ласково растаял. Здравствуй, новый день. Человеку, что пышет здоровьем, не в диковинку проснуться полным сил. Так произошло и сегодня. Пока неспешно вальсировали в полоске света пылинки, также неспешно Яков Вилимович раздумывал обо всяком мирском. Чем, к примеру, занять себя до вечера? Давеча намаялся зазря, выходит, ежели теперь есть надобность искать себе досуг. Спорное заключение, впрочем. Променять беспокойную спешку на разовое сибаритство оказалось не так уж дурно. Презренный образ жизни лежебоки в малых дозах тоже для души полезен, главное к подобной роскоши не слишком пристраститься. Зимой простительно. Зябко снаружи, то-то француз даже носу не кажет: так укутался, что неясно, чем дышит. Да и разлёгся неудачно, навалился. Захочешь — не встанешь. На сим неприхотливая совесть в конец угомонилась. Всё благоволит придаться лени. Ненадолго. Минуток на пять. Столько всего поменялось… Ему было трудно по-началу принять простую истину: быстро растут не только чужие дети. В тот день он смотрел на сплетённые пальцы их рук, накрепко сжатые. Замер в суровом, грозном молчании, не контролируя свои гримасы. Очень бы хотелось ему тогда посмеяться снисходительно, как над ребяческой шалостью, однако правда заколола скупыми слезами глаза: действительно пора. Отцовского благословения просили не малые дети, а пара. Союз, который давным-давно про себя одобрил каждый, но которого никто не ожидал так рано. Брюс не боялся старости. Предстоящая в будущем свадьба молодых не означала, что дни его лучших лет сочтены. Даже когда появятся внуки — это не крест и не штамп седого деда. С зеркала по-прежнему глядел крепкий, лишь слегка тронутый временем мужчина, которому до полной дряхлости ещё жить и жить. Чужая самостоятельность не сделала его ненужным. Напротив, из ниоткуда взялось изобилие свободного времени, и тратил его граф в своё удовольствие. Глупые переживания делил с Вьёлетом: француз их, что отрадно, разделял, но тут же находил нужные слова. Да, кончилось детство, но у кого оно не кончилось однажды? Юность должна быть внутри, а не снаружи. Действительно. Хорошо лежать, и спящего не хочется тревожить, ан страсть как скучно. Долго в молчаливом бездействии чародей не продержался. Не то чтобы мысли в голову полезли печальные, просто невмоготу их думать за бездельем. Руки затекли, надо кровь разогнать, пальцы размять. Пока чужие вихры осторожно пригладил, пока серебристую проседь отделил, пока косичку мелкую заплетать принялся — вот уже и веселее стало. Может, не заметит сразу? Будет ворчать — ну и ладно. Гардемарину, как ни обидно, мечты о флоте пришлось оставить. Взаправду удивительный мальчишка — никакая магия его не манила так сильно, как бескрайнее море, но в итоге любовь и груз ответственности оказались сильней. Иначе, справедливости ради, и Брюс бы не дал согласия на этот брак. Знания зря никогда не пропадут, а вот дочку морить одиночеством родной отец не позволит. На том и порешили: с низов продолжит дело учителя. В лаборатории разрастался беспорядок. Яков давно откладывал вопрос уборки, коим нынче следовало бы заняться. Кабинет уже не первый месяц был практически заброшен: всё оставалось в том виде, в каком Пётр готовился к поступлению на первую ступень службы. Только здесь выпускные экзамены кончились — уже пора готовиться к совсем другим. Тяжко это, за неряшливость язык не повернётся парня упрекать. Самому графу было не до алхимии. Сначала ученика пристроить, в академии представить, найти наставников тех отраслей, в каких он сам учителем был слабым… А в Москве всё одна кабала: как Царю чего придёт на ум, так не отвертишься. Расшибись, но сделай. Куда деваться? Расшибался, делал. Петру Алексеичу не повинишься, что ради бесподобной механики движений оба первый раз ужасным образом сжулили. Угораздило же им заиметь от государя шутейский титул «птичников». Сколько лет он ещё за ними будет? Майся нет-нет теперича над декоративной бестолковицей, аж тошно. Французу что мушкеты, что игрушки — без разницы, лишь бы платили по-достоинству. В четыре руки сподручнее работать, и всё равно закончили лишь накануне. Чтоб честно превзойти обманный результат пришлось изрядно потрудиться. Коса вышла кривенькой и тонкой. Похожие, но туже и крупнее Яков в детстве заплетал Марго. На утро выходили мелкие кудряшки. Кудряшки-барашки, если хорошенько расчесать, очень пушистые. — Яш… — Мм? — Ну ты дурачок чтоли.?

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

Выудив из банки пересушеный цветок ромашки, мужчина фыркнул от поднявшейся пыли и небрежно сунул сухоцвет под руку Брюсу. На дне банки сиротливо пряталось еще несколько крошащихся головок; остальное давно превратилось в неясного цвета порошок. До потолка возвышались стены забитых под завязку стеллажей. Мнимое изобилие. Для развеивания иллюзии достаточно было приглядеться. Добрая доля тары пустовала. Отсутствовало, что возмутительней прочего, самое востребованное и частое в алхимии сырьё. Мальчишка всё истратил. Горе магистру без Петьки — ни щелбана дать, ни по мелкому поручению послать. Нетронуты покоились в спирту и формалине лишь кунсткамерные уродцы. Пиявки, бедные, все попередохли. Что-то где-то завонялось. Кое-чего проще выкинуть, чем отмыть. На вид сплошное упадничество. Ячейки постепенно освобождались. По полу строились ряды ядовито-неядовитого, плоды фауны и флоры, сомнительное, непригодное к использованию; Дорогое, дешёвое и такое, что продаётся исключительно на чёрном рынке. Соли, минералы, масла. Тёмные штофы без пометок. Порожние склянки. При такой основательности обыкновенной перестановкой по латинице не обойтись. Перво-наперво учёт на бумаге. — Ничто так не обнажает нрав человека, как спонтанный осмотр его рабочего места. Жалкое зрелище. — хоть Яков его сейчас и не особо слушал, пожаловаться надо. Ко вздохам у того сформировался глухой иммунитет и начинал формироваться к прочим формам привлечения внимания. — Ты прекрасно знаешь, что это простое стечение обстоятельств, в котором нет моей вины и постоянства. — миролюбиво отозвался граф себе под нос в той манере, когда бывал сосредоточен на кропотливом деле. — Что такой хмурый? Я не заставляю… — Заставляешь! — тяжёлый сосуд с грохотом опустился на стол. Вьёлет набрал в лёгкие побольше воздуха, однако осёкся, будто у него сейчас отнимут право участвовать в долгожданной ревизии. — Не это. Присутствовать на вашем нудном рауте, я ими сыт по горло. — Я не заставляю. Но настаиваю. Во-первых, ты появляешься так редко, что мне приходится напоминать о твоём существовании Петру Алексеевичу лично. Доиграешься. Гляди того сочтёт эту «скромность» за непочтение. Во-вторых, в обществе сие выглядит так, будто я единолично загребаю наши общие заслуги. В-третьих, вынужден польстить, хотя в моих словах нет ни капли вранья: твои речи слушают с открытыми ртами. Мне не тягаться с твоим талантом производить впечатление у публики. В обширный список проявлений тепла и этикета, на которые Визард реагировал специфически, каким-то чудом не вошли комплименты. Оные им принимались благосклонно, даже когда сказаны не к месту. Или, как сейчас, с целью получения некоторой выгоды. Всё равно Брюс не имел привычки разбрасывать на ветер слов. Француз, наконец, с досадой отмахнулся и оставил графа одного. Очередная поведенческая странность: то был не отказ, а поражение. Сообразит, в чём выбраться на свет, да вернётся — не бывать без его надзора лабораторному учёту.

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

Птичники.

До сих пор самой абсурдной ложью из уст Брюса, в которую поверил человек вышестоящий, была история о «Большом недоразумении»… … Времени к тому моменту минуло сполна. Достаточно, чтобы созрели первые ростки завязавшейся между бывшими врагами дружбы, а старые обиды подзабылись в суматохе мелких происшествий. Возможно, это был тот самый день, когда меж ними рухнула стена формальностей и нелепый разговор сделал их близкими приятелями. Пётр Алексеевич на дух не переносил подхалимов, слетников, навязчивых говорунов и манерных белоручек вроде Визарда. Первая же официальная встреча с пронырливым французом оставила неизгладимое впечатление, кое основательно закрепилось за ним во время разговора в мастерской. Не первый раз на Брюса доносили, однако представления столь грандиозного Царю не доводилось созерцать. В том и заключался главный секрет государева снисхождения: иноземец в своих коварных замыслах хотя-бы проявил изобретательность. Отечеству, тем не менее, интриганты не нужны. Королевский трон учил низким поклонам, высокопарному сладкоречию, прециозной обходительности и бесприкословному обожанию по отношению ко власти. При Версале сие работало безотказно. Всё, за что Людовик держал в фаворе своего придворного механика, в промозглой России обернулось против льстеца. — Значит, ты просишь меня солгать? — без обвинений спросил Яков. — Я не прошу тебя лгать. Я прошу тебя помочь придумать объяснение. Мне совершенно непонятны здешние порядки и, какой бы наглой ни была моя просьба, лишь твоя поддержка способна вернуть моё имя. — Визард старательно держал нейтралитет. Им тогда ещё руководила гордость, однако граничащая с пыткой скука начинала превращать графское гостеприимство в заключение. Магистр отчаянно нуждался в отвлечении работой, и раз уж Его Сиятельсво таковую предоставить не мог… — Я не прошу прощения, ибо поступки мои были непростительны. Ты знаешь, зачем. Ты единственный знаешь правду. Яков вздохнул и налим им чаю. Воистину наглая просьба, однако раздражения оная не встретила: мужчина не имел привычки держаться за прошлую несправедливость. Если кто-то признаёт свою неправоту и просит помощи: следует пойти на мировую. Другой вопрос — как обыграть конфликт, чей корень строго засекречен? Чем основать остывшую вражду, не привлекая тем измен и заговоров? — Я помогу, но нет гарантий результату. Если б не мои многолетние труды и личное расположение Государя… не секрет, чем бы это для меня закончилось. Положение твоё теперь шаткое. Царедворец ты в глазах Петра паршивый, но хороший механик. Однако, пойми, не желаю пасть под подозрения. Наступила тишина. Яков посмотрел на огонь в камине и вспомнил, как полгода назад оправдывал царь Меньшикова. Свелось его казнокрадство в шутку. Верно быть, чем сложные выдумывать предлоги, охотней он поверит в незамысловатую комедийную историю? Долго распинаться — только гневать. Лучше рассмешить бы Государя, юморной он человек, сразу же смягчится. — Скажи-ка лучше: не побоишься показаться идиотом? Есть у меня мыслишка, да токмо может по достоинству ударить. — Говори уж, чего теперь, — заметно Вьёлет сгорбился, неприятно о позоре вспоминать. Не знал бы он Брюса сейчас так хорошо, как раньше не знал: решил бы, что издевается граф, мстит. Ан не было в его лице и тени злой насмешки. Одна задумчивость. — Не чуждо Петру Алексеичу признание ошибок, и как неприятель приятелем становится. Ему понятно будет, сам не единожды бывал в таких историях и оных не стыдится. — тон Якова стал вдруг походить на заговорческий, заблестели задорно скучающие глаза. — Для начала поражение твоё в механике исправим. Знаешь, когда на деле ты мне проиграл? Когда ушёл. Не для того у нас силами мерятся, чтоб победить, а для того чтоб совершенствовать. Следовало бы тебе тогда остаться: разузнать, чем птичка моя лучше, как изнутри работает, чем они у нас разнятся. Тогда бы заприметили в тебе не жажду славы, а тягу к знаниям. Вот такая правда суровая. Не поспоришь с ней. Занятное столкновение культур. Брюсу аж чудно: как очевидность эту сразу не понять человеку высшего света? Визарду же непонятно, как Император Всероссийский упрёк в свою сторону может не только простить, но и уважать. Как мужику простому можно на Царя самого наорать, приказать чего-то, а тот крестьянина ещё и наградит? Тоже чудно. Разные, ой разные головы престолы занимают. — Скажем, не из гордости ты ассамблею тогда покинул, а из чувства праведной обиды. Рад бы дело со мной иметь, да из-за сходства механизмов заподозрил кражу: у тебя, мол, в аккурат подготовлений пропали чертежи. Решил, значится, из благородсва обвинений не бросать без доказательств, стал слухи собирать. Народ-то впрямь меня не жалует. Я им и масон, и чернокнижник, и сам сатана. Вот. Наслушался, дескать, несведущий иностранец местных баек о моей пропащей натуре и собрался вершить правосудие обходными путями. Обходными, ибо краденый чертёж в руках моих твою работу превзошёл, несколько оно постыдно… — И что, поверит? — француз, пока внимал, аж заслушался. Ближе наклонился, сошёл отчуждённый холодок. Хорошенькая нарисовалась сказка. Глупая, да складная. — Поверит, уверяю, поверит! — заулыбался граф. — Множественное вышло недопонимание! На фоне совпадений меня не понял ты, тебя Пётр Алексеевич не понял, а я об интригах знать не знал. — Позже чертежи нашлись и я, сознав ошибочность всей ложной клеветы и обиды, решил исправить сей конфуз, — поддержал улыбку Визард. — Изъявив заодно желание с вами поработать. — Верно. Тут-то правда и всплыла. Как, согласен будешь на такую байку?

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

Знакомая зала пестрила вычурными дамскими причёсками и нарядами гостей. Тяжелые штофные портьеры на окнах прятали тёмную февральскую стужу и воздух в комнатах сделался плотным и густым от воскового пламени сотен свечей. В соседнем помещении ещё с минуту назад царило столпотворение, однако гул поражённых возгласов и удивления привлёк всех посмотреть на предмет изумления: четверо солдат вносили человеческого роста птицу-сирин. Стальное детище немалого года работы сверкало полированными перьями. Государева гордость. Бывший мракобесный «идол» многобожного народа вызвал в неподвижном состоянии суеверную опаску, а уж когда его водрузили на отдельный пьедестал и по Царскому сигналу господин Брюс завёл ходовую пружину — все ахнули, моментом отшатнувшись. Сирин ожила. Плавно взмахнув крыльями, словно настоящая, птица гордо расправила спину, обхватив шарнирными пальцами лап свой насест. Грудь засияла перламутровыми вставками. Человечья голова юной девы подняла завесу век. Стеклянные глаза ленно двинулись, как будто механическая гостья скромно приветствовала всех присутствующих. Раскрылись губы. Она начала петь. Несколько чувствительных особ, кто созерцал от начала чудесное пробуждение создания, упали в обморок. Никто не смел и звука проронить, пока не стихла звенящая мелодия. Пригладив сложенное в первоначальный вид крыло, Визард театрально поклонился. Лишь тогда громом раздались восхищённые авации. Пётр Алексеевич хвалебных слов не пожалел. Европейские гости восторжено затребовали продемонстрировать нутро автоматона. Так натурально рукотворная Сирин двигалась в такт песне, что и нетерпящие языческой ереси подданные комплиментарно отзывались об увиденном, как о «истинном явлении в быль сказочной птицы». Иной раз за такие речи и разгневать Его Величество можно, и на смех поднимут, но на сей раз сопоставить так прогресс с прекрасным чудом выдалось уместно. Через потайную дверцу Брюс извлёк цилиндр со штифтами — разную мелодию может петь их птичка, смотря чем начинить, как музыкальную шкатулку. Сложную систему пантографа продемонстрировал, и где мелкий механизм для мимики упрятан: для него отдельный ключик париком укрыт. Показ подробностей растянулся на неустанные часы горячих обсуждений. Куда бы графу тут без своего напарника? — у него всё коротко, по делу. Вьелет языком чесать привык поболе, он же одновременно и толмач, и великий рассказчик. Привезённые с дальних морей диковинки в свете гения двух мастеров скромно померкли. — Уважили, слов нет! Хвалю! — басил довольно Император Всероссийский опосля. — Будут знать, какова наша наука! — Право, хороша Сирин удалась. Так хороша, что грешным делом отдавать её не хотелось. — отшучивался Брюс. Визард с ними рядом, от утомления без вина хмельной, успокаивал перекормленный вниманием мандраж. Чествовали их шибко долго, до приятной дурноты, однако к тому времени хотелось бы наконец отлучиться подышать. А говорят, говорят без перебоя! Слуги в ливреях сновали между гостей, разнося на подносах питьё с закусками. До духоты присоединился крепкий запах табака и водки. Смесь государевой службы и разгула — веселись под страхом штрафного Большого орла, решали деловые вопросы. Тепло хлопнув на прощание плечо француза, Царь изволил уделить внимание группе послов. Механики устало переглянулись. В подобных случаях спасал язык неуловимых жестов. «Выйду ненадолго, эдак скоро задохнусь», — взгляд в сторону ряда окон, пальцы на вороте. «Ступай. С человеком переговорю и тоже выйду, жарко», — едва заметный кивок, то же движение руки, увереный шаг навстречу знакомому мастеру. Вьёлет следом отступил от охраняемой надзорщиком Сирин и двинулся почти со спешкой к массивным дверям. На горизонте маячил его тучный земляк в пышном парике. Старичок, тоже посол, был приятным компаньоном. Опекающим, улыбчивым, доброжелательным… Но уж больно любопытным. Потому магистр надеялся не столкнуться с ним один на один. Встреча значила нарваться на гору неудобных вопросов: как он так, без видимой причины, решился переехать настолько далеко и не планирует ли возвращение на родину? Что задержало механика в столице, неужели здесь невесту отыскал? Не знает ли Вьёлет, как там поживает его седьмая вода на киселе племянничек, — который, на самом деле, кажется, вконец спился и, по слухам, прошлой весной был убит законным мужем своей любовницы. Визард, ускользая от внимания знакомца, не заметил ненавязчивого преследователя… — Вьёлет, верно? Ваше выступление сегодня превзошло все возможные ожидания. Магистр, поплотнее запахнув меховой кафтан, спрятал раздражённо скрючившиеся пальцы в волчью шерсть. Нигде, даже в заснеженном саду под защитой морозного ветра не найти покоя! Но возмущение пришлось проглотить. Мужчина потревожил его целенаправленно, так что выдумывать отмазки — пустое. Ответил нехотя, чёрствым «Благодарю». Той родственной задушевности посла, которой француз избежал совсем недавно, собеседник отнюдь не излучал. Господин с выраженым немецким акцентом глядел как-то исподлобья. Враждебно. — Прогресс не стоит на месте, — продолжил незнакомец. — Участие в нём дорогого стоит. Но вам оно, скажите, здесь зачем? Какой странный вопрос… Подобно у ребёнка спрашивают: понял ли он, в чём провинился? : — Ради науки, очевидно. И, если быть кристально честным, финансирование тоже весьма щедрое. Вас, как понимаю, интересует это, иначе для чего такая приватность разговора? — Не совсем. Мой род занятий не имеет отношения к механике или подсчёту чужих средств. Видите ли, — они стояли странно. Не напротив, как полагается; Немец высился сбоку, всматриваясь куда-то сквозь завесу падающего снега. — Я был крайне удивлён вашим присутсвием, но ещё больше меня поразила ваша компания. Так скажите: зачем? Какую цель вы преследуете, добиваясь сотрудничества с господином Брюсом? Мне его, право, жаль. — Что?.. — Визард обомлел от плохо завуалированного оскорбления. Что-то было хищническое и страшное в этом человеке. В том, какое место он избрал для «нападения». Такое, что вспыльчивый мужчина перед ним заблеял, как загнанная в западню овца. — Альберт Вайсс, — запоздало представился собеседник и добавил, — Чародей равновесия. От последних слов внутри всё сжалось и похолодело. Боже, лучше бы он дальше задыхался в душном зале, в окружении гомона и неуклюжих с пьяну танцоров. Среди сотен посторонних глаз и ушей, чтобы такой разговор физически не состоялся. Ради всего сущего: ему здесь нечем защититься! — Мне жаль моего уважаемого коллегу, которому приходится иметь с вами дело. Понимаю, граф вынужден по долгу службы относиться с уважением даже к отродью вроде вас, но я бы посоветовал вам не испытывать его терпение. Оно не безгранично. Моё тоже. Оставьте эти глупые попытки. Езжайте туда, откуда приехали. А снег падал. Снегу всё равно. Снег будет идти, даже если завтра рухнет весь мир. Наблюдение за ним вызывает гипнотичкский эффект, схожий с эффектом от наблюдения за пламенем большого огня. Он давал отсрочку острой панике, пока хруст шагов медленно удалялся и таял в завывании ветра. Вьёлет не мог пошевелиться. Сколько ещё веков должно пройти, чтобы о нём забыли?.. Крылатая страшнее смерти. Страшнее обоих своих «братьев». Там, наверху, если можно обозвать вечность этим простым обобщением, ничто и никогда не забыто. Просто у Крылатой всегда были, есть и будут задачи поважней. Но если будет суд — до смертных снизойдёт Крылатая. Ну, припугнул. Да, слова не из приятных и теперь, пожалуй, публично с Яковом придётся держаться холодней. Не хватало ещё навлечь на всё семейство подозрения. Если бы всё было так просто… Мужчина отряхнул скамейку и присел. Тело ощущалось чужеродно. Заторможенное, медленное, не поспевающее за чередой метающихся мыслей, потерявшее чувствительность к морозу — будто он сам и есть бездушный автоматон. Кукла. Вот что, ему в скором времени понадобится кукла — глупая болванка, которая его заменит. Пускай охотник выслеживает чучело там, где желает поохотиться и куда обязательно приедет за своей добычей. Нужно срочно написать письмо Терезе. Ничего, и не с таким справлялись. Снова чьи-то шаги. Быстрые. В тишине магистр их отчётливо услышал, однако отчего-то не решился повернуться на приближающийся звук. — Я тебя повсюду обыскался! — Яков рухнул на скамейку, переводя дыхание. Бесцеремонно поднял за подбородок лицо француза, с тревогой заглядывая тому в глаза. Сразу стало ясно: милая беседа состоялась с ним тоже. — Ты как? Там… — Знаю, — тихо ответил Вьёлет. — Вайсс. Уже поворковали. — Если б я знал, что он сегодня будет тут… — Не извиняйся. Это могло произойти где угодно и когда угодно. Мир, известно, тесен. Ты не сблотнул ничего лишнего? — Нет. Он сам не очень-то был многословен. Я проводил его до кареты и уверил, что ситуация всецело под моим контролем. По-серьёзному осознаёшь, насколько человек стал тебе дорог, когда скрываешься с ним в безлюдном заснеженном саду и тебя совершенно не беспокоят ни мнение случайного прохожего, ни время, ни то, насколько странно вы смотритесь со стороны. Его ладонь, очень тёплая, сжала ледяные пальцы Визарда. Какой глубины страх мог заставить этого мерзляка оставаться долго и упорно на морозе — тяжело представить. — Есть у меня, конечно, чем тебя успокоить, но ты должен пообещать не злиться. — Брюс выудил из недр кармана фляжку и заставил друга сделать обжигающий горло глоток. Ему надо отогреться и прийти в себя. — На деле ты имеешь полное право уйти, когда тебе будет угодно. Но на служебных полномочиях я всегда могу заявить, что ты находишься у меня под арестом. В таком случае никто не имеет права вносить дополнительных обвинений и требовать собрания совета. Дело закрыто, я проверял. Официальный розыск давно окончен. Без моих показаний предъявлять нечего. Я всегда готов за тебя поручиться. А ещё — я тебя люблю. Почему с ними вечно всё происходит так невовремя? Визарду хотелось бы сказать для Якова впервые это злосчастное «люблю» в обстановке более непринуждённой и очень скоро. Сказать первым, чтобы признание застало мужчину врасплох. Но вышло как вышло. Принять это сладкое чувство так — тоже безмерно приятно. — И я тебя люблю. Очень сильно.