Гад.

IV. Депрессия. Январь.

Вьёлет либо умышленно соврал, либо спутался в чувствах. Он умеет любить, но не умеет быть любимым. Как побитое, ей богу, животное, которое вроде и хочет ласки, но шарахается от протянутой руки. Яков дал себе на наблюдения три месяца и результатами неоднозначно поразился. При всей несносности, при всей гордыне — такая местами непорочная, противоречивая скромность! Граф, сам того не ведая, раскопал под слоями вековых шрамов и избалованности нелюдимое невинное дитя. Визард спокойно реагировал на благодарности, если ожидал их изначально или даже настаивал на них своим тяжёлым взглядом, как бы напоминая о соблюдении приличий. Но случались спонтанные благодарности и он едва заметно поджимал губы, притворяясь глухим. Из его же уст «спасибо» звучало никак: формально, сухо, чёрство. Истинная признательность со стороны мага была спрятана в мимике и жестах. С неприкрытой теплотой он благодарил разве что Марго, и то — по мелочам, за горячий чай и выпечку. Принимать подарков Вьёлет тоже не умел, всё ещё исключая графиню с её небольшими «подношениями». Возможно потому, что лёгкая забота девушки касалась сразу всех. Для графа же концепция открытых ухаживаний была отрезана. А ему, между прочим, хотелось. Приходилось применять смекалку и всевозможно исхитряться, чтобы мелкие презенты доходили до рук получателя как-нибудь сами по себе. Нарочито небрежно брошены, объявлены никому не нужными, незаметно оставлены. Француз, должно быть, через раз догадывался, но молча принимал. Ответные ухаживания происходили также скрытно и чаще делом, чем материально. Не считая букета рябины, который Яков высушил и с демонстративным трепетом берёг, а Вьёлет всей душой ненавидел, но посягнуть на «позорный веник» не смел. У любого на месте Брюса глаза бы на лоб полезли от наглости требований, которые порой выдвигал маг. Он не раз оказывался бессмысленно обманут, вынужден что-то сделать, хотя можно было просто попросить. «А мне так не интересно!» — вот и весь ответ на справедливый вопрос. Граф подчас чувствовал себя его личным шутом, глупым скоморохом, однако губы предательски трогала снисходительная улыбка — снова поддался на уловки. Просьба, например, подать инструмент — просьба, которую Вьёлет озвучивал без проблем. О конкретных нуждах мужчина заявлял тоном хозяйским, не терпящим отказа. Что-то спорное — ультимативно требовал, читал с нажимом целые лекции, жёстко торговался. Но никогда Визард не мог выдавить из себя прямую просьбу без скрежета зубов. Сам выполнял чужие, не особо возмущался, но по-человечески делать это лично не умел. Приметная, смешная немного издержка скверного характера… … вот только издержка эта посеяла в мыслях Якова очень стыдное, грешное желание: удостоиться хоть разочек услышать из уст гордого француза мягкую, открытую, трепетную просьбу. Не приказ и не лисье подначивание. Просьбу. Если нежно молящую — граф вовсе безвозвратно разомлеет. Однако, спускаясь с небес на землю, мужчина понимал недосягаемость своей мелочной мечты: Вьёлет претендовал занять на час лабораторию с таким гонором, будто Брюс ему по гроб жизни чем-то страшно обязан. А мог просто попросить. Хоть плачь, хоть смейся. Немыслимый контраст. И крайне безалаберное закрытие глаз на всё это невежество в качестве компенсации за невозможность угодничать магистру иначе. Всяко лучше, чем дать врагу знать о своих потаённых слабостях — изведёт, гад. Он не отходил от постели чародея, когда тот крепко занемог. Брезгливо кривился, словно боясь подхватить от больного чуму и тиф в одном флаконе, но клал холодную ладонь на пылающий лоб и становилось чуточку легче. Будил, похлопывая по колючей щетинистой щеке, если тот начинал корчиться во сне, по-новой успокаивал. Что-то рассказывал, однако историй этих Яков не запомнил, поскольку находился в глубоком бреду. Визиты сократились лишь по окончании сильной лихорадки — будто не было тревожных бессонных ночей, будто француз не сторожил взволнованно его покой. Себя обхаживать подобным образом Вьёлет позволял, но редко и крайне неохотно. Чаще гнал вон любого посетителя, не желая показываться в ущербном виде. Брюс в конце-концов впал в замешательство: как это раньше он всего этого не замечал? Замечал, вернее, самые возмутительные случаи Визардова нахальства и смахивал всё на его неискоренимую злобу. Людям в общем-то свойственно примечать плохое, принимая скромное хорошее за должное: мало кто восхищается возможностью свободно дышать, пока не заложит нос. Однако дыхание человеку дано природой и радоваться таким мелочам на постоянной основе — признак блаженности, а вот находить проблески добра в непроглядном мраке — умение либо святого, либо очень влюблённого. В далёком «раньше» Яков не был ни святым, ни влюблённым, потому и не замечал. Полюбил — заметил.

Грустил Вьёлет тоже по-особому. Всю соль его непритворной печали вкусила семья в полной мере, ибо состояние это походило на пресловутый физический недуг и вёл себя магистр соответствующе: никому своей боли показывать не хотел, а кто её ненароком увидел — тот пусть пеняет на себя. Обиды магистра не шли ни в какое сравнение с тем, как хандрил он зимними вечерами. Причину все прекрасно понимали, но обнародовать оную при скорбящем — боже упаси. Как-то дружно домочадцы решили, что тема предрождественских событий (кому радостных, кому наоборот) того самого судьбоносного года жёстко табуирована. Если по-первой не ради сбережения ранимых на поверку чувств француза, то во избежание скандала. И всё потому, что без катастрофических обстоятельств извиняться, как и многое прочее, Визард тоже не умел. Хотя, наверно, следовало бы. Магистра нельзя было назвать отпетым глупцом. Был он и хитёр, и прекрасно начитан, имел невероятную память, уживался при любом режиме, быстро впитывал новые знания, не забывая применять старые. В общем, обвинить мужчину в скудоумии не поворачивался язык, так что Брюс формально наименовал его недуг эмоциональной тупостью, ибо при тупости обыкновенной не может быть таланта убедительно притворяться здоровым при посторонних лицах. Грубовато, но что поделать, раз звучит весьма правдиво? Каждый на своём веку хоть раз болел чем-то подобным. Вьёлет же казался неизлечимым пациентом, коему не чужды сами чувства, но процесс их обнажения — дик. Граф ломал над сей задачей голову упорно и всерьёз. Как это сочетается с поведеньческим бесстыдством, например? Ладно, просить прощения никто не любит, но как это может по меркам француза компенсироваться впаданием в сварливую зимнюю «спячку»? Наука не имела ответа, в медицине отсутствовали аналогичные диагнозы. Стало быть проблема исходит из иных материй, но и тут промах — ни проклятий, ни порч, ни корч. Злиться за это на Вьёлета граф себе запретил — тот его неоднократно предупреждал. А Яков, конечно же, наивно верил, что с его кропотливым подходом лёд скоропостижно растает. Оставалось ругать самого себя: на кой ввязался в эту сложную интригу, ежели месяцу тихой любви их общая расплата — два месяца к ряду терзаний, каждый чистосердечный поцелуй — молчание после? Усталость одолевала. Он сам себе подписал приговор, согласившись разделить с Визардом все его душевные метания, как полагает верному спутнику жизни. Тёмный маг в свою очередь то разжигал в нём небывалый огонь, то безжалостно тушил приливами переживаний. Хотя, опять же, предупреждал. И слова, что граф принимал за язвенный блеф, оказались лишь горьким опытом… Брюс не желал в корне менять характер магистра. Он дорожил им как есть: со всеми достоинствами и недостатками. Более того, значительную долю недостатков француза мужчина принимал с благоговением — в обителе света они сеяли необходимый баланс и нет-нет служили уроком. Кому, как не Чародею Равновесия, это по-достоинству ценить. Без реверса нет ни аверса, ни вообще всей монеты. Но кое-что графа всё же душило. Одно его единственное желание — знать, наступит ли конец круговороту зловещих затиший перед бурей, которая не наступает, но нависает Дамокловым мечом уже почти пол года. Стоит ли пытаться с боем найти и излечить оставшиеся раны, или недолго ждать осталось, скоро пройдёт? Когда, чем ему Вьёлет разрешит себе помочь, если вообще позволит? Или следует начать учиться не вникать в его проблемы, поскольку не будет никакого конца?

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

За окном густо шёл снег, а эту праздничную ночь граф проводил за созерцанием родных стен с непривычным, странным облегчением: не нужно улыбаться. Маргарита, как никогда нарядная, под ручку с женихом отправилась на бал. Дети стали совсем взрослые, но вранья от их честного наставника различать так и не научились. Хорошо, что так. Так проще. В самом раннем детстве ещё очень маленький Яша был страшно восприимчив. Рождённый на русской земле, но сведущий о своих корнях, от разных нянечек и матери он с братом слушал сказки самые разные: и про местных мавок, и про шотландских келпи, и про северных шаманов… Горько плакал мальчик над историей про вересковый мёд и гибель храброго народа, боялся злобных фей-слуа. Это потом чародей подрос и стал непоседливым шкодником, который не стеснялся упражняться в стрельбе по воробьям, а фей-слуа не боялся, потому что в здешних краях их отродясь не обитало. Узнал, что некоторые герои детских сказок — совсем не выдумка, однако прилюдно утверждать об их истином существовании не стоит. «Всякая небылица под собой толику правды имеет. Павда без прикрас — это хорошо, ан не всегда полезно. Давным-давно каждый, даже самый маленький лесочек, населяли разных мастей создания. Да только тех, о чьей доброте и чудодейственной силе шла нешуточная молва, много веков как нет. Каждому лёгкой наживы подавай, так и единорогов не стало.» Разговор с отцом отложился в памяти из-за единорогов. Один из них гордо украшал фамильный герб, оттого образ благородного мифического жеребца вернул мужчину сначала к воспоминаниям о родительском гнезде, а потом, по ступеньке за ступенькой мыслей — к сказкам. Есть кикиморы, что в историю не вписывались по основным признакам внешнего описания, как и мавки. Оборотни свою звериную шкуру не сбрасывают, а перевёртыш для обращения должен иметь возможность шкуру животного на себя надеть — кожа столь малая не сгодится. Чёрная магия тоже работает иначе. Настоящей Царевны-лягушки не могло быть. Обычно Брюса забавляло, что частенько он проводит нелепые аналогии. Эта привычка взялась сама собой, когда дочка начала задавать много вопросов, на которые он не мог дать понятный ребёнку ответ. Иван-Царевич, сжигая лягушачью кожу своей невесты, подразумевал благое дело. Но, как оказалось, действие привело к обратному эффекту — прекрасную деву это пусть и избавило от уродства, но за вмешательство в некий обряд её похитил Кащей. Излишне складная процессия вызволения невесты из плена злодея остаётся под сомнением. А если бы герой проявил терпение — через три дня Царевна сама освободилась от проклятия навеки. Вьёлет постоянно говорил не вмешиваться в его свойский быт и не докучать вопросами, пока он длительно тоскует. Не из вредности запрещал, а предостерегал как будто. Так, словно колдун регулярно брал обет и каждое нарушение витьеватых правил отнимало у него кусок души, но если соблюсти все условия — однажды грех сотрётся. На самом деле маг просто пересиживал шторма в голове и честно пытался покончить с поисками счастья на дне бутылки. В затворничестве не было ничего религиозно-сокрального, только жалкая борьба со спутанными мыслями. Визард эту зиму совсем перестал их понимать. Они казались чужими и слишком жестокими. Мужчина оказался в тупике. Скучал по своей беспечности. Думал, что теперь-то уж точно Яков от него отвернётся, ведь сам стал по его вине мрачнее тучи. Заразился грустью. Граф действительно обижался — за то, что Вьёлет не даёт себя утешить и посеял суеверный страх, точно он обязательно исчезнет, если обличить его человечность.

──────── ⊰ °•᧓. ◇ .᧔•° ⊱ ────────

— Я так больше не могу. Поговори со мной. — голос твёрд. Невыносимо чувствовать себя одиноким в окружении людей и нелюбимым рядом с тем, кто тебя любит. Пытается любить. Делает вид, что не любит. Брюс много раз ошибался в выводах о том, кого из себя представляет Визард, но одно знал наверняка: безразличие играет совсем иными красками. Ослабшие от испуга пальцы послушно выпускают книгу и замирают. В глазах на мгновение появился блеск живой эмоции — удивления, лёгкого страха. На лице застыл немой вопрос: «Почему ты здесь?». Столица праздновала наступление нового года, город накрыло пушистое одеяло снега. В царском дворце шумное веселье и танцы. Только здесь, в читальном зале Сухаревой башни, двое соблюдают свою странную скорбь. Один к ней привык. Утонул в пустоте. Второй — неожиданный гость из другого мира, где осталась музыка, приятное общество и калейдоскоп пышных дамских платьев. Граф пришёл быть одиноким вместе. Им как всегда не нужны слова, чтобы понять друг друга, достаточно смотреть. Вьёлет прочёл в усталом взгляде: «Не могу уйти. Пожалуйста, воскресни, я скучаю». Болезням свойственно отступать понемногу. Они именно болели, чем-то вычурным и пока не изученным, ведь сию минуту от понимающих переглядок душа не воспела. Стало лишь чуточку легче дышать, самую малость прояснилась голова. Яков своим присутствием обещал, что обязательно вытащит друга из этой пропасти. «И сам в неё упал. Хорош добродетель», — вслух магистр только фыркнул, хотя не сомневался, что у великого чародея уже есть план по спасению их обоих. Они бестолково соприкасались руками, протянутыми навстречу через расстояние стола. С простой, детской незамысловатостью цеплялись пальцами, очерчивали линии на ладонях, водили по синеватым развилкам вен, будто впервые трогали чужую кожу. — У меня бессонница. — признался француз. — Хорошо, разберёмся. Я забыл, какой сбор тебе не нравится. — тоже признался его собеседник. — Тот, который с душицей. Тимьяновый вкуснее. Брюс выдохнул так, будто только что его помиловал божий суд. Наконец-то тронулся проклятый лёд. И Визард не обратился в прах от того, что граф посмел помешать его ночному бдению. — Будет тимьяновый.