Городские сказки

Мари – совсем обычная девушка. Ничего ей улицы не говорят. Нет, она к городу не глухая – недаром же все её друзья из их странного дома – все наделены способностью город слышать и понимать. Но только все – по-разному. Вот Кит – ощущает печаль города. Он словно специально приманивает всяких скорбных и самоубивающихся. Сколько он их с крыш снял – ни в сказке сказать, ни пером описать. Фортуна – слышит землю и дождь. Уж так вышло, что умеет поговорить с домами и с асфальтом, шепнуть им что-то – и назавтра идет дождь. Или прекращается – по желанию. Но только там, где она – на другие части города это не работает почему-то. Мари проходит еще немного – здания-невелички, этажа в три. Время, которое живет в них, Мари не трогает. Вот Менестрель – та бы почуяла тут приметы его. Она видит прошлое зданий. Кто жил там, и как жил. Она может прийти к Лобному месту – и укажет, что вот тут – опричники стояли, а здесь – сам Грозный. И веришь ведь. Для Менестрель это всё – происходило буквально минуты, а не века назад. Такой уж её дар. А Мари – она времени не видит. Проходит Мари мимо МакДональдса, хмыкает себе под нос – ну да, есть-то хочется после пар. Но ничего, поэкономит. Глядит на троллейбусные провода, чтобы не потерять ориентир, как до метро дойти. Нет, она не впервой идет с пар, но город любит с ней пошутить – вроде бы и идет-то Мари всё время прямо, но город приманивает её каким-нибудь магазином, или человеком, или просто, не мудря – запах небывало вкусный принесёт – и всё, пиши пропало: Мари с пути сворачивает, как зачарованная, и в себя приходит уже на продуваемой всеми ветрами станции где-нибудь в Химках. И, вроде бы, сколько раз Рю – специалист по влипанию в волшебство – её предупреждал: гляди в оба! – а она не-ет, идет – ворон считает. Ну не ворон, ладно, какие вороны тут, ну голубей. Вот и теперь – как назло, сумка выбрала этот самый момент, чтобы аккуратно зашитая дырка на боку разошлась. И всякие ее рисовальные принадлежности, талисманы, заботливо сунутые друзьями, колода MtG и бутерброд в пакетике шлёпнулись на тротуар через прореху. Пока опускалась на колени и подбирала всё выпавшее, матерясь и чуть не плача от злости, кто-то к ней уже подошел. Только подняла голову – стоит какой-то парень, одет в кирпично-красное, почти розовое, нечто, типа пальто, с желтыми узорами. Стоит, улыбается, колоду ей подает собранную. – Спасибо, – бормочет Мари. – Не за что. Не так уж часто тут кто-то останавливается, – говорит незнакомец. Мари на него смотрит – ничего, симпатичный – ей всегда такие по душе были, сплав воина и олененочка, да и светлые волосы ей больше других по душе. Вот только глаза... Старые-старые. Она ни у кого таких не видела раньше, хотя с чудесами и знакома близко. Сам ничего, а от взгляда прямо жуть берет. – Ты... кто такой? – ничего умней от растерянности и испуга спросить не догадалась. – Не бойся, – блондин улыбается и улыбка – хорошая, добрая, в противовес взгляду. – Я просто прошлое города. Может, помнишь, что тут раньше было? – Со мной – ничего. Ну, ничего особенного, то есть. Я этой дорогой домой езжу. – Глупенькая! – смеется. – Я про город. – Да много чего, – Мари пожимает плечами. – Сретенка была известна всякими трактирами и кабаками и имела не так уж чтоб блестящую репутацию. И вообще – я не историк, я на кафедре журналистики учусь. – Ну а если немного подумать? Ты ведь почти в конце улицы уже. – Вот привязался, а? Ну, Сухарева башня там была. По легендам, там на верхних этажах было какое-то тайное общество... Ну не Яков Брюс же ты? Я с чудесами, конечно, близко общаюсь, но привидений мне пока видеть не случалось. – Нет, – блондин смеется. – Я не он, что ты! Он давно уже упокоился с миром. Не поняла? Я – башня. – А чего мужчина? Башня-то женского рода. И вообще, розовая была, если я правильно помню. – Ну так меня назвали в честь мужчины, – возражает "башня", пока они неторопливо идут к метро. – Который Петра Первого защищал. Да и учились во мне все-таки юноши. – А чего ты появился? Сегодня день памяти или что? – Сегодня – день, когда меня снесли, – Сухарева башня вздыхает. – Мне всегда грустно в этот день. Хочется почувствовать, что я – все-таки не пустое место. Что кто-то помнит про меня. Вот я и подошел к тебе. Не так уж много людей слышат город. – Я могу тебе как-то помочь? – Мари делается его так жаль, она вообще – добрая. – Да как тут поможешь? Нет, я слышал от других зданий, что кое-какие из них реконструируют... Но я не думаю, что это относится и ко мне в будущем. Ничего. Важно, чтобы о нас не забывали. Когда о нас рассказывают, пишут, рисуют, снимают фильмы и все прочее – мы живем. Жаль, с людьми не часто поговорить удается. – Я хожу этой дорогой из института пять дней в неделю. Хочешь, я теперь буду каждый день останавливаться и говорить с тобой? – Хочу! – Сухарева башня улыбается, потом нагибается, чтобы обнять Мари, и целует в щеку. – Спасибо. ...Мари как обычно внезапно приходит в себя. Она стоит у входа в метро, а рядом никого нет. Показалось?.. Ну, как бы то ни было, а она выполнит своё обещание.