Сказки города Ершалаима

Хаим умер вечером. Еще утром он дышал, разговаривал и как обычно пытался слабыми пальцами дернуть кого-нибудь из прохожих за полы одежд в надежде, что ему бросят медяк или хотя бы корку черствой лепешки, а вечером умер. Рыжий Симон сказал, что его зашиб телегой торговец крупой, но пепельноволосый мальчик по имени Зехарья знал, что их главарь лжет; Хаим умер от того, что ему нечего было есть. Хаима никто не хоронил, потому что у них не было лопат, да и едва хватило бы сил, чтобы вынести его за высокие стены города мимо стражи, и тем более вырыть могилу, достаточно глубокую даже для маленького хрупкого тела. Они просто оттащили его к небольшому колодцу, туда, где луна все же задевала своим призрачным светом узкие улочки Иерусалимских трущоб, и усадили у стены дома цвета потемневшего песка. Солнце уже село, и на город опустились густые сливовые сумерки; совсем скоро маленькие окошки должны были зажечься тусклым светом тысячи масляных плошек, а по узким темным улочкам пойти своим почетным маршем патрульные с трещотками, которые и найдут их друга. Когда они уходили, Зехарья на секунду обернулся - Хаим по-прежнему сидел на земле, привалившись к стене спиной и повесив голову на грудь, и казалось, что он вот-вот встряхнется, встанет и неуклюже побежит за ними, а Рыжий Симон как обычно выкрутит ему ухо и велит не зевать. Но ничего этого не случилось, потому что Хаим умер из-за того, что ему нечего было есть. Из-за Хаима никто не плакал. Никто не вспоминал о нем и не говорил о нем, будто его никогда не существовало; все просто сидели у остывающих после знойного солнца стен молча, только кудрявый пухлый Картафаил, прибившийся к ним полгода назад, иногда шмыгал носом. Из-за умершего никто не плакал, и никто не собирался плакать, потому что беспризорники в Иерусалиме умирали часто - из-за того, что им нечего было есть. Хаим умер вечером, а вслед за ним умерли еще многие, не предупреждая и не прощаясь; просто не просыпались или не возвращались с их дневного промысла, оставшись лежать где-нибудь у шумного пестрого рынка, под копытами ишаков или у ступеней огромных безмолвных храмов, и никто по ним не плакал – их только оттаскивали к стенам и оставляли там на ночь, зная, что их найдут патрульные с трещотками. И тогда, навсегда оставив очередного приятеля у остывающей стены, Зехарья твердо решил не умирать. - Что?! – кудрявый пухлый Картафаил, который иногда шмыгал носом, даже подскочил на месте, будто ему сказали что-то прекрасное и ужасное одновременно. Над Иерусалимом светило солнце, и плоская крыша была такой горячей, что на ней было почти больно лежать. - Что слышал, - ответил ему Зехарья и заложил руки за голову, посмотрев в бездонное синее небо, шатром раскинувшееся над ними обоими. - Я решил жить вечно. И буду! Вот возьму и не умру. Всем назло не умру! Если чего-то сильно захотеть, оно обязательно сбудется – так когда-то говорила мама, которую он не видел уже давно. Зехарья верил, что так и есть; просто захотеть надо по-настоящему, всей душой, и ни в коем случае не переставать хотеть, чтобы «оно» не передумало сбываться. Просто те, кто умер, не хотели жить по-настоящему, а он не такой, как они. Он никогда не умрет. Даже если ему будет нечего есть.