Homo Homini... Est

На улицах Санта-Цицилии светило солнце. Оно освещало каждый уголок города и отражалось от зеркальца, в которое смотрелась молодая девушка около магазина одежды. Счастливый юноша нёс несколько красных роз в руке и разглядывал маленькую коробочку в левой ладони — это было кольцо, сегодня он собирался делать предложение своей любимой. Пожилая пара гуляла по парку, улыбаясь и смотря друг другу в глаза. Они держались за руки и о чём-то разговаривали. Маленькая девочка в белом платьице кружилась вокруг своей мамы, весело смеясь и напевая детскую песенку. День был погожий, все выходили на улицу погулять или даже просто посмотреть на солнце. Всё было так ярко и красиво, что даже самые закрытые люди распахивали занавески и окна, наслаждаясь солнцем и запахом весны. Мигель тихо, тяжело вздохнул и повесил красную кофту в шкаф, доставая вместо неё синий шерстяной плед и укутываясь в него. Окно в его комнате было плотно закрыто и завешано шторами, чтобы не пускать солнце в комнату. Зачем оно ему? Только глаза режет. И что все эти люди так рвутся на улицу поглазеть на него? Мигель совсем позабыл, что всего полгода назад сам был таким, радовавшимся каждому лучику света. Зима выдалась долгая. Но в Мексике в принципе не бывает ни снега, ни холодов. Зима была у Мигеля в душе, и вот эта зима до сих пор леденила его когда-то часто бьющееся сердце. Некоторые дни было не так сложно переносить, когда, например, Мигель много спал или когда, наоборот, спать совсем не хотелось. Он не понимал, почему, но дни, выбивающиеся из колеи, устраивали его душе маленькую оттепель. Но сегодня Мигелю было плохо. Ему даже казалось, что у него температура. Лоб был горячим, хотя на улице он не бывал… как долго? Наверное, с момента, когда мама последний раз отправляла за продуктами. Да и что там? Всё равно жара. А в комнате прохладно. Ему даже казалось иногда, что с потолка падают маленькие снежинки. Это было, разумеется, не так, но вот в сердце Мигеля не было ничего. Только какая-то пустота. Как будто всё заледенело и теперь не хочет таять. Мигель знал, что у него апатия, что он почти перестал есть и что у него есть только один выход. «Слабый», — говорили другие. Мол, раз не можешь оправиться от травмы, значит, слабый. А Мигель только чувствовал, как льдинка, заменяющая ему теперь сердце, сжимается, и перед глазами появляется такое родное лицо. И тогда Мигель улыбался, очень слабо, и его бледные щёки покрывались едва заметным румянцем. Пусть. Мигель вздохнул и откинул одеяло. Он знал, что скоро вернутся его родные от очередного доктора. Как они сказали, шизофрения, смешанная с депрессией? Мигель в этом ничего не понимал. Это были пустые слова, которые почему-то летели в него и пробивали в его животе дыру, через которую потом дул холодный ветер, захватывающий и заледенелое сердце. Мигель знал, что нужно сделать. Он не мог иначе. Просто без этого родного лица и сияющей улыбки ему не было жизни. Нужно просто… *** — Вот вам ваш Мигель, — тихо произнесла Кармен, прижимая к себе маленькое, холодное тело мальчика. — Он ушёл туда, где его поймут и примут. Я понимаю ваше горе, но и вы поймите его. — Какой же он был слабый, — прошептала Луиза, гладя мёртвого Мигеля по голове. Кармен, которая была ещё в дверях, опустила голову и вышла. Семья Ривера так ничего и не поняла.