Сахарное перо

Когда Гермиона, потерявшая все силы, открывает глаза в коттедже Билла и Флер, она еще не знает, что она в безопасности. На самом деле она приходит в себя минутой раньше, но сразу вспоминает о пытках, и Беллатрисе, и о том, как боль накатывает волнами и долго еще отдается вспышками по всему телу; поэтому сразу настораживается. Ей кажется, что она все еще в логове Пожирателей, все еще в плену, и поэтому надо быть готовой ко всему. На эту минуту она обращается в слух, зная, что самая маленькая деталь может стать спасительной. Она слышит, как пульсирует кровь в ее собственных венах, как ее ногти впиваются в ладонь (только бы не выдать себя, только бы выстоять), но на фоне - ничего, если не считать посвиста, непонятного и слабого. Минута эта нужна ей больше для того, чтобы собраться с силами. Она открывает глаза, почти сдаваясь, готовая ко всему. Она планирует оценить обстановку быстрым взглядом сквозь приподнятые ресницы и вернуться назад, в безопасность, которую обеспечивают ей закрытые глаза, однако все идет не по плану. Первое, что она видит, это облако светлых волос. Она еще не видит лица, прикрытого спутанными локонами, но уже расслабляется. Вскоре приходит осознание, что это не кто-нибудь, а Луна Лавгуд сидит у изголовья ее кровати, что это она рассеянно посасывает сахарное перо, которое, явно этим недовольное, тихонько свистит. Знаменитых спектрально-астральных очков на ней нет, и тем заметнее тот факт, что ее синие-синие глаза того же цвета, что и синяки вокруг них. - А ты уже очнулась, - утвердительно говорит Луна, кажется, нисколько этому не удивляясь. - Я все не спала, ждала, пока ты проснешься. Ты в безопасности, мы у Билла и Флер, нам удалось выбраться. Это она отбарабанивает скороговоркой и улыбается ласково, да так, что у Гермионы сжимается сердце. Луна добавляет заговорщицким тоном, все еще весело, хотя глаза ее уже не улыбаются: - Знаешь, меня ведь тоже пытали. Гермионе хочется взвыть, но ее стон тонет в грохоте открывающейся двери. Гермионе кажется, что в комнату врывается ураган, окружив ее со всех сторон, перекрыв ей доступ к кислороду, однако вскоре она понимает, что это Рон сжимает ее в объятиях. Крепко-крепко. Он что-то шепчет, выцеловывает ее лицо, заправляет за уши ее непослушные пряди. Не может остановиться. Неожиданно даже для самой себя она хихикает. Рон смотрит встревоженно: - Что-то не так? Он все еще обнимает ее, но держит ее слегка на отлете, как будто она огромная, в человеческий рост кукла, которая вдруг заговорила, и надо понять, что с ней делать - садить за семейный стол или все же избавиться от нее. Гермиона мнется: она не знает, как сказать, что ей только что пришло в голову смешное сравнение. Подумалось, что Луна и она сама - это как столкновение маггловских философских традиций: Луна - это, конечно, континентальная философия, непредсказуемая и граничащая с безумием; Гермиона же - философия аналитическая, торжество рационализма во плоти. Ничего общего, совсем ничего. Ее взгляд затуманивается, и Рон встряхивает ее, легонько, но ощутимо, опять как куклу. - Я тут... подумала про трансфигурацию, - выкручивается она. Почему-то очень важной для нее становится необходимость сохранить в тайне, что она думала про философию, и про Луну. Ей ужасно хочется оставить что-то себе, к тому же Рон и так знает слишком много. Тем более, что этой отговорки ему вполне хватает: он понятливо кивает и переводит разговор на ужин, явно пытаясь этим нехитрым способом заболтать Гермиону, а еще - дать ей понять, что все позади, что теперь, пусть и на недолгие несколько недель их самой большой заботой будет выбор соуса к бифштексу. Гермиона это понимает, и пусть она видит его насквозь и ему уж точно не удается заставить ее забыть о предстоящей борьбе, она по-настоящему благодарна. А вот чего она не понимает - это того, в какой момент Луна уходит из комнаты, оставив их вдвоем. И еще оставить на прикроватной тумбе архивный номер "Придиры" и свежее сахарное перо. И как она могла понять, что Гермионе захочется именно сахарное перо? Когда Рон уходит рассказать Флер о состоянии Гермионы, какое-то время она не шевелится. Кажется, что комната все еще полнится его размашистыми жестами, его искренними широкими улыбками, его неуклюжими шутками, его рыжестью. Когда отголоски рыжести пропадают, Гермиона выдыхает. Теперь можно выпростать еще слабую руку из-под одеяла и схватить перо. Дочка стоматологов ни за что такое не съест, но сейчас ей очень нужно перо, именно это перо. У него вкус запретной мечты. Смакуя его, Гермиона мыслями возвращается в младшую школу и как будто перезаписывает воспоминания о школьных обедах, когда она сидела за столом одна. Ела свой суперсбалансированный мегаполезный обед, пока вокруг кипела жизнь, пока все объедались конфетами, запивая их колой. Пока у всех, кроме нее, были друзья. Наверно, она еще полностью не пришла в себя. По-другому не объяснишь, почему она раскрывает "Придиру" и за десять минут дважды прочитывает его от корки до корки. Это тот самый номер, который Луна читала в их первую встречу. Он уж точно не выдержал испытания временем, скорее наоборот, но Гермионе почему-то интересно. Луна хаотично подчеркивает понравившиеся ей тезисы, слова и звуки, а некоторые злобно вымарывает, и это именно тот способ, которым, в представлении Гермионы, должна читать Луна. На одном из разворотов подчеркнутое складывается в стих, и презабавный. Гермиона хихикает второй раз за день. Флер осматривает ее трижды и заставляет выпить кучу зелий и трав. К ужину Гермиона понимает, что совершенно обессилела. Сочувственно кивнув, Флер объявляет, что Гермиона будет ужинать в этой же комнате, и спускаться ко всем пока еще не будет. Гермиона очень рада, что это Луна приносит ей поднос с аппетитно выглядящей французской едой; еще больше радости в ней появляется, когда Луна остается поболтать. Гермионе представляется возможность задать давно волнующий ее вопрос: - А ты правда... веришь в морщерогих кизляков? Луна смотрит недоумевающе: - Ты чего? Разве не знаешь, что их не существует, и это просто розыгрыш? Гермиона открывает и закрывает рот, не в силах выдавить из себя ни словечка. Понаслаждавшись этим зрелищем, Луна не выдерживает и признается: - Да ладно тебе. Вот это был розыгрыш, а кизляки вполне себе реальны. Может, они даже реальней нас с тобой. Гермиона облегченно выдыхает. Кажется, Вселенная не планирует менять свои законы. Гермионе начинает нравится, как улыбается Луна. Улыбка эта, сперва несмелая, зарождается где-то в глубине ее глаз. Потом начинают легонько дрожать уголки губ, и вот наконец Луна прикусывает губу, чтобы сразу не рассмеяться в полный голос, и на ее лице расцветает улыбка. Гермиона шутит ужасно, но сегодня она старается изо всех сил, и за вечер ей удается вызвать эту улыбку пять раз. Честно говоря, это гораздо легче, чем вызвать Патронуса. И это абсолютно нечестно, это похоже на чертов импринтинг, на то, как только что вылупившиеся утята готовы идти за тем, кого увидят первым, говорит себе Гермиона. Это абсолютно нечестно, то, как быстро, как окончательно и бесповоротно Гермиона влюбляется в Луну Лавгуд.