Непримиримые противоречия

      Тремя днями ранее       В безоблачный полдень, когда летнее солнце стояло в зените, ощутимо раскаляя городской воздух, Роад стремительным шагом двигалась по выложенному камнем тротуару, ища нужный ресторан. Ей чудом удалось улизнуть от матери, с которой она отправилась в Лондон за покупками, и теперь оставалось лишь молиться о том, чтобы её получасовое отсутствие не вызвало подозрений.       Перебежав через дорогу, девушка остановилась у парадных дверей роскошного заведения, где её встретил обходительный молодой швейцар. Роад назвала своё имя, и тот незамедлительно проводил её до забронированного столика.       И она держалась относительно неплохо ровно до того момента, пока не увидела рыжеволосую женщину, облачённую в чёрное траурное платье.       Анна Хэмптон уже ждала её.       — Значит, ты получила моё письмо, — произнесла она ровно, и её губы дрогнули в улыбке, лишённой всякой теплоты. — Более того, ты вряд ли пришла бы сюда, не будь у тебя на то собственных причин.       Застывшая у столика Роад молча кивнула; руки предательски дрожали, а сердце походило на остервенело бьющуюся в клетке птицу.       — Присаживайся, — сказала Анна, указывая рукой на свободный стул напротив, и обратилась к подошедшему официанту: — Два кофе, пожалуйста. Без сахара.       Официант удалился, и Роад, наконец, заставила себя опуститься на стул. Анна отчего-то не торопилась продолжать диалог, и девушка позволила себе внимательно всмотреться в её лицо: бледное и осунувшееся, с синими кругами под глазами, оно по-прежнему оставалось молодым и красивым, но казалось неживым, выражающим глубокую подавленность и апатию.       В итоге Роад не придумала ничего лучше, кроме как робко проговорить:       — Примите мои соболезнования, мисс Хэмптон. Мне очень жаль, что…       Та резко вскинула ладонь, вынудив её умолкнуть.       — Сантименты излишни. Предлагаю сразу перейти к делу.       — Да, конечно.       Анна устремила на неё пристальный, полный холодного скепсиса взор.       — Я считаю Тики виновным в смерти моего отца, — твёрдо заявила она. — Он нарушил обещание, данное ему, рассчитывая, что такой удар станет для него фатальным. И он не прогадал. Папа умер в муках у меня на руках.       Из письма, присланного Анной накануне, Роад узнала о той самой злосчастной статье, в которой Тики, сохранив анонимность, обвинил Гилберта Хэмптона в детской работорговле. Такая откровенность подкупала, хотя Анна не только не вдавалась в подробности, но и подвергала обвинение сомнению, намекая, что причастность отца ещё предстоит доказать.       Более того, Тики действительно нарушил обещание. Он дал Гилберту месяц на то, чтобы покинуть Англию, гарантируя, что в течение этого периода ничего предпринимать не станет. Однако он солгал, и Роад не торопилась осуждать его, поскольку была уверена: на то имелись весомые причины. «Дядю определённо гложет какая-то личная обида, — решила она, — иначе он не опустился бы до столь низкого поступка».       — И вы… хотите отомстить ему за это? — спросила девушка, стараясь сделать голос ровным. — Даже если подтвердится, что та статья — не клевета?       На выразительно очерченных скулах Анны заходили желваки, а сухие губы сложились в тонкую линию.       — Тики разрушил мою жизнь, — гневно процедила она. — По его вине я лишилась отца и теперь обречена влачить одинокое существование с несмываемым клеймом на репутации семьи Хэмптон. Так что, думаю, было бы лицемерно пытаться упрекнуть меня в желании отплатить той же монетой.       Роад не знала, что ответить. Ей, как племяннице, хотелось выступить в защиту дяди, но в то же время она признавала, что в словах девушки есть здравое зерно, есть право требовать хоть какой-то расплаты за незаслуженные страдания.       — И как вы намерены поступить?       Рот Анны исказился в мрачной улыбке, при виде которой Роад невольно поёжилась.       — Ты ведь уже всё прекрасно знаешь, дорогая, — нарочито елейно произнесла она. — Цена мести — жена Тики. Я отниму её у него.       Услышать это воочию оказалось гораздо тяжелее, и Роад потребовалось совершить над собой усилие, дабы расслабить дрожащие руки, до боли сжимающиеся в кулаки; однако прилипший к нёбу язык категорически отказывался слушаться, из-за чего она всерьёз запаниковала, боясь показаться жалкой трусихой, не способной в ответственный момент связать пару слов.       К счастью, явился официант с заказанным кофе, и это дало ей необходимые секунды на то, чтобы вернуть самообладание.       «Разве, придя сюда, я не заключила сделку с совестью? — злилась на себя девушка. — Так куда же в таком случае делась моя решимость, чёрт возьми?!»       — Вы имеете в виду… убийство? — наконец, вымолвила она.       — Совершенно точно нет, — невозмутимо заверила Анна, делая маленький глоток. — Я не убийца, Роад. Мне чуждо насилие. Я всего лишь пытаюсь добиться справедливости, и, поверь, мне ничуть не радостно от мысли, что миссис Камелот пострадает.       — Значит, речь идёт о похищении?       — Именно.       — Но куда вы отвезёте Линали? Что с ней станет?       — Разве это важно? — усмехнулась Анна. — Главное, что ни Тики, ни ты её больше никогда не увидите. Ты же этого хочешь, Роад. Однако интуиция подсказывает мне, что причина заключается не только в ревности к Самуэлю Парсону. Произошло что-то ещё, из-за чего твоя неприязнь к Линали переросла в непримиримую ненависть. — Она вдруг немного подалась вперёд и накрыла её руку, так и не коснувшуюся чашки, своей. — Расскажи об этом. Мне нужно знать, насколько сильна твоя решимость.       Роад закусила губу и потупила взгляд, чувствуя, что её по-прежнему душит неуверенность. С другой стороны, размышляя о проступках Линали, она начинала верить в собственную правоту и видеть себя жертвой обстоятельств. Она, как и Анна, жаждала справедливости, пусть и ценой бремени тяжкого греха, что ляжет на плечи.       Ей казалось, что она сможет нести его.       — Эта мерзавка открыто оскорбила и унизила меня, — таки призналась девушка. — Но даже не это стало последней каплей. Сразу после того как мы с ней… повздорили, я узнала, что она изменила Тики. И это не домыслы. Мне удалось подслушать их разговор.       Удивление, мелькнувшее на лице Анны, сменилось было скепсисом, однако собеседница смотрела на неё до того твёрдым взглядом, что всякое желание подвергнуть сомнению услышанное пропало.       — Что ж, кажется, я переоценила святость Линали, — хмыкнула она, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — И как такое предательство воспринял Тики?       — Точно не могу сказать, — пожала плечами Роад, — мне известно лишь, что он долгое время держал Линали в неведении относительно судьбы её любовника. Судя по всему, она верила, что Тики мог убить его, поэтому заявила, что наложит на себя руки в случае, если это окажется правдой. Тогда-то он и признался, что ничего не совершал…       Анна пренебрежительно скривила губы.       — Выходит, несмотря на измену, он по-прежнему дорожит ею. Досадно, конечно, зато теперь можно не сомневаться в успехе нашего дела.       Наблюдая за тем, как девушка с поразительно непринуждённым видом смакует очередной глоток кофе, Роад продолжала лихорадочно анализировать ситуацию. Ей вряд ли удалось бы описать словами, насколько сильна её ненависть к Линали. Жгучая и всепоглощающая, эта ненависть отравляла душу, позволяя преисполняться уверенностью, что даже перспектива убийства не стала бы поводом для отступления. По-настоящему Роад пугал лишь гнев Тики. Если дядя уличит её в соучастии, то она не просто лишится его отеческой любви, но попадёт в список непримиримых врагов оного. Осознание этого неимоверно злило. Ведь это означало, что Линали — эта падшая женщина, без зазрения совести предавшая собственного мужа и опорочившая честь семьи Камелот, — завладела его сердцем до такой степени, что он утратил чувство собственного достоинства. И с этим необходимо что-то сделать. Необходимо заставить Тики, наконец, прислушаться к голосу разума, кричащему, что он достоин лучшей партии, и вынудить отречься от неверной жены.       Тогда и только тогда в их семью вернётся мир и порядок.       Ради этого Роад, казалось, была готова поставить на кон ни много ни мало — доверие и любовь близких.       — Что от меня требуется?

***

      Когда Линали прямо в лицо плеснули колодезной водой и похлопали по щекам, она начала медленно приходить в сознание. С трудом приоткрыв тяжёлые веки, девушка попыталась напрячь зрение, чтобы вернуть его прежнюю остроту, но тщетно, — картинка оставалась размытой, были видны лишь очертания силуэтов, на которые падал тусклый свет керосиновой лампы.       — Доброе утро, миледи. Как спалось?       Знакомый юношеский голос, сочащийся весельем и издёвкой, мгновенно вернул не только память, но и страх, заставивший сердце заколотиться барабанной дробью.       Её похитили!       Вяло дёрнувшись, девушка поняла, что сидит на полу, облокотившись спиной о деревянную балку. Пахло сыростью, сеном и, кажется, конским навозом, а значит, её держали либо в конюшне, либо в амбаре. Ночной холод, казалось, пробирал до самых костей, из-за чего дрожь нарастала с каждой секундой, грозя перерасти в судороги.       — Ну, чего молчишь? — недоумевал Лестер. — Неужто я переборщил с хлороформом?       Он наклонился и, грубо взяв Линали за подбородок, повернул голову сначала в одну сторону, затем в другую. Девушка махнула рукой, слабо ударив его в предплечье, и тот отстранился, заключив:       — Не, жить будет. Вон какая бойкая.       — Это хорошо.       Услышав голос Анны, Линали невольно вздрогнула. Она по-прежнему не могла поверить, что происходящее — не очередной кошмар, а ужасающая и совершенно непредсказуемая реальность. Жутко захотелось расплакаться. От бессилия, отчаяния и злости. Однако слабые отголоски гордости не позволили предстать в ещё более жалком виде.       Прищурившись, девушка получше разглядела свою похитительницу: та стояла в широком проёме распахнутых настежь дверей, опираясь спиной о косяк и скрестив руки.       Снаружи, над густым хвойным лесом, брезжили первые проблески зари.       — З-зачем?.. — вымолвила Линали сиплым голосом. — Зачем вы это делаете?       — Хочу отомстить.       — Но… месть не вернёт к жизни вашего отца.       — Зато позволит насладиться страданиями того, кто отнял его у меня.       Линали сжала руки в кулаки, стиснула зубы. Несмотря на то, что вина Тики была косвенной, не имело смысла пытаться оправдать его, ведь своими действиями он добивался именно такого исхода. Может, лихорадочно размышляла девушка, следовало напомнить, что у него имелись веские причины для свершения личной вендетты? Что за амплуа любящего отца Хэмптон скрывал свою истинную натуру, полную алчности, цинизма и безжалостности? Но нет. Играть с огнём определённо не стоило. Интуиция подсказывала, что Анну столь нелестные утверждения только разозлят. Очевидно, отцовские грехи она приняла, посчитав смерть достаточной платой за искупление, посему и вознамерилась отомстить обидчику.       — Но Тики вряд ли станет сильно горевать, если овдовеет, — выдала Линали, пытаясь прощупать почву, — ведь наш брак основан не на чувствах…       Анна громко, с подчёркнутой иронией, рассмеялась, затем, певуче растягивая слова, произнесла:       — Ох, дорогая моя, будь это действительно так, ты бы здесь не оказалась.       Придерживая подол траурного платья, девушка направилась к пленнице, и последняя, чувствуя, как обжигающе холодный взгляд, преисполненный надменности и презрения, пригвождает её к полу, опустила глаза.       — Тики достаточно привязался к тебе, чтобы, потеряв, испытать муки сродни моим. — Она присела на корточки и, потянувшись ладонью к её лицу, аккуратно заправила за ухо чёрный локон, выпавший из некогда красиво уложенной причёски. — Не притворяйся, будто это не так, ведь ты сама причинила ему немало боли. Разве нет?       Выдерживая многозначительную паузу, Анна не без удовольствия наблюдала за тем, как Линали застывает сначала в изумлении, а затем в откровенном ужасе.       — Откуда вам известно?..       — Попробуй догадаться с одного раза.       — Но Роад не должна была знать, если только не…       — Тики следовало бы помнить, что порой любопытство его племянницы не знает границ, — едко ухмыльнулась собеседница. — Но не переживай: мы не позволим этой информации пропасть понапрасну.       Линали недоумённо нахмурилась.       — Что это значит?       — Терпение, милая, скоро ты всё поймёшь.       Девушка сделала глубокий вдох, силясь подавить подступающую к горлу панику. Анна тем временем поднялась и обратилась к Лестеру:       — Надеюсь, ты всё подготовил?       — В лучшем виде.       — Хорошо. Подождём, пока она немного оправится, и отведём в дом. Воспаление лёгких в наши планы не входит.       — Куда вы меня привезли?       В голосе Линали впервые появилась твёрдость, и брат с сестрой переглянулись с деланным изумлением.       — Туда, откуда сбежать не получится, — уклончиво ответила Анна. — На многие мили вокруг нет ни души, лишь леса да болота.       Линали сглотнула. Надежда на то, что её найдут, сократилась ровно в половину.       — Как вы намерены поступить со мной?       — Имеешь в виду, если Тики, аки доблестный рыцарь на белом коне, не успеет явиться за тобой?       Нарочито ласковый голосок, наполненный ядом сарказма, начинал раздражать. Линали кивнула.       — Ну, следующие несколько дней ты проведёшь здесь в компании Лестера. Затем вы приедете в Ливерпуль, откуда мы все вместе отправимся в увлекательное путешествие к берегам Америки на одном из самых роскошных лайнеров. В общем, ярких впечатлений будет предостаточно. Тебе понравится.       — В Америку?.. — оторопело выдохнула девушка; почему-то мысль о том, что её не похоронят в ближайшем болоте, ничуть не ослабила тугой узел страха, болезненно скручивающий внутренности. — И? Что тогда?       — Я ещё не решила, — задумчиво протянула собеседница, и уголок её рта дёрнулся в странном подобии улыбки. — Поскольку держать тебя подле себя или отпустить я не могу, думаю, придётся вверить твою жалкую жизнь какому-нибудь предприимчивому человеку, желательно янки… Он найдёт применение твоей миловидной внешности, а ты, если будешь выполнять свою работу на совесть, от голода не умрёшь.       Кровь резко отхлынула от лица Линали, и отступившее было головокружение на мгновение ввело её в состояние полной дезориентации. Благо, она сидела на полу, иначе непременно упала бы в обморок от потрясения, обухом ударившего по голове с силой, достаточной для того, чтобы раскроить череп надвое.       — Вы же не хотите сказать, что попросту продадите меня…       — Не волнуйся, я позабочусь о том, чтобы ты попала в элитное заведение, где с тобой будут хорошо обращаться.       Чужие слова доносились эхом, тогда как собственное учащённое дыхание вкупе с бешеным сердцебиением оглушали, лопая барабанные перепонки. Слёзы таки бесконтрольно покатились по щекам, подбородок задрожал, а с сухих губ сорвался жалкий всхлип.       Если Тики не найдёт её, она будет обречена на медленную и мучительную гибель в месте, полном насилия и порока. Это походило на какой-то нелепый сюрреализм. Это не могло быть правдой! Категорически отказываясь поверить, а тем более принять столь немилостивый поворот судьбы, девушка вдруг отчётливо ощутила, как страх начал вытеснять гнев. Бессильный и исступлённый, но гнев.       — Я была о тебе лучшего мнения, Анна, — процедила она сквозь зубы.       — Очень жаль, что я разочаровала тебя.       Предельно равнодушный голос послужил спусковым крючком. Устремив на обидчицу взгляд, горящий яростью и презрением, Линали проговорила, срываясь на крик:       — Ты и твой отец — вы стоите друг друга. Низкие, лживые и подлые люди, лишённые человечности! Тики правильно поступил, загнав его в могилу. Он заслужил это! Детоубийцам место в аду!..       Звонкая хлёсткая пощёчина обожгла лицо, завалила на бок. Опираясь дрожащими ладонями о земляной пол, усыпанный сеном, девушка увидела, как на костяшки пальцев упала пара капелек крови. Похоже, нижняя губа была разбита.       — Я никому не позволю оскорблять мою сестру, — разъярённо прошипел Лестер, наклонившись и потянув её за волосы, — так что закрой свой поганый рот, стерва.       — Ты перегибаешь палку, Лестер, — сказала Анна тоном, которым по обыкновению отчитывают непослушное дитя за очередную незначительную шалость. — Её положение не изменится, если она немного выпустит пар.       — И всё же для пленницы у неё чересчур много спеси.       — Думаю, теперь спеси этой явно поубавится, так что отпусти её.       Парень, наконец, выполнил требование сестры и стал неподалёку, точно ожидающий дальнейших приказов солдат. Или пёс. Анна молча понаблюдала за девушкой: та, трясясь в беззвучном плаче, вытерла тыльной стороной ладони кровь с губы и приняла прежнее сидячее положение.       — Вы слегка подпортили мне товарный вид, — съязвила она, глянув на Анну удивительно бесстрашным взглядом.       — Лестер несколько вспыльчив и несдержан, — невозмутимо отозвалась та. — К сожалению, мне не всегда удаётся держать его в узде.       — Хм, приму к сведению.       — Кажется, ты уже вполне оправилась, — решила Анна и кивком головы приказала брату помочь пленнице подняться. — Так что идём-ка скорее в дом. Тебе нужно переодеться и выпить горячего чаю. Когда согреешься и перестанешь дрожать, напишешь небольшое письмо.       — Письмо?       — Мы же не можем оставить Тики в полнейшем неведении.       Лестер беспардонно обхватил Линали за талию и, закинув её руку себе на плечо, резко поставил на ноги. Та, ахнув, была вынуждена крепче ухватиться за него, потому как в глазах помутнело, а к горлу подступила тошнота, — всё это здорово мешало осмыслить услышанное, поэтому догадка озарила её только на улице, где рассвет под аккомпанемент птичьего пения уже расцвечивал небосвод всеми оттенками розового и золотого.       — Ты хочешь сбить его со следа?       Идущая впереди Анна остановилась.       — Я ведь сказала, что не позволю пропасть понапрасну информации о твоём предательстве, — произнесла она и, обернувшись, взяла руку девушки, на безымянном пальце которой слабо поблёскивало обручальное кольцо. — Мы поступим следующим образом: я буду диктовать, а ты аккуратно записывать. Если же начнёшь противиться, меняя почерк, делая ошибки или помарки, я лишу тебя не только кольца, но и пальца. Конечно, такое увечье сильно собьёт цену, но я не гонюсь за прибылью, посему постарайся быть паинькой, это в твоих интересах.       Линали обескураженно смотрела на неё, с ужасом понимая, что это не блеф. Анна настроена крайне решительно, и её безразличные зелёные глаза, с некоторых пор едва заметно отливающие безумным блеском, сие подтверждали.

***

      Безветренным пасмурным утром в Вестминстерском дворце проходило очередное заседание парламента. В богато украшенном зале с доминирующим красным цветом, уставленном скамьями вдоль стен, перпендикулярно которым возвышался королевский трон, вот уже битый час продолжалась полемика насчёт налоговых реформ, в частности — подоходного налога. Светские лорды бурно и увлечённо спорили о том, стоит ли упразднить сей налог. Одни заявляли, что подданные (особенно из числа среднего класса) платят его крайне неохотно, а значит, есть риск спровоцировать всплеск недовольства в виде протестов и беспорядков; другие же, видя, что государственная казна стабильно пополняется, считали, что речи об отмене идти не должно вовсе.       Шерил, принимавший активное участие в дискуссии, то и дело отвлекался, бросая на брата обеспокоенные взгляды, ибо тот даже не пытался проявить заинтересованность. Будучи глубоко погружённым в собственные мысли, Тики с мрачным и угрюмым видом листал довольно увесистую записную книжку, взятую с собой скорее по привычке, нежели по необходимости.       С момента исчезновения Линали прошло четыре дня. Братья вернулись в Лондон на третий. Письмо, спешно отправленное Трисией, не успело дойти вовремя, поэтому Тики узнал о случившемся только ступив на порог поместья.       Сказать, что он был сбит с толку, — ничего не сказать. Полнейшая растерянность, охватившая его, обернулась гневом, который он не преминул выплеснуть как на Трисию, так и на Роад, обвинив их в непростительной халатности, пренебрежении и безответственности по отношению к Линали.       Трисия, плача, снова и снова извинялась, коря себя за непредусмотрительность, и Тики, совладав с собой, принялся успокаивать её, признавая, что погорячился и ни в чём их не винит, ведь они не обязаны были контролировать каждый шаг его жены.       Роад вела себя иначе. Она не плакала, но выглядела крайне взволнованной и даже напуганной, что вкупе со словами о сочувствии и поддержке вынуждало окружающих поверить в её полную непричастность. Тики тоже пытался поверить племяннице, но стоило ему внимательно всмотреться в её огромные, обманчиво невинные глаза, как интуиция давала под дых, поселяя в душе тягостные сомнения. И несмотря на то, что Роад всякий раз стойко выдерживала его тяжёлый взгляд, сомнения эти не исчезали…       …ведь она — дочь своего отца, человека необычайно изворотливого и расчётливого, посему недооценивать её было бы в высшей степени опрометчиво.       Пока люди из Скотланд-Ярда тщетно пытались выйти на след похитителей, Тики, будучи не в силах отринуть иную версию, перевернул вверх дном покои Линали и свои собственные, надеясь отыскать нечто вроде прощального послания. Поиски не увенчались успехом, и он испытал странное облегчение, постепенно сменившееся страхом от осознания, что дерзкий побег своенравной жены от ненавистного мужа — отнюдь не худший вариант развития событий.       О худшем он старался не думать.       Поскольку было решено не придавать огласке сей инцидент, дабы не подвергнуть репутацию влиятельной аристократической семьи Камелот испытанию на прочность, Тики решил не пропускать заседание парламента. Впрочем, о пресловутой репутации пёкся разве что Шерил, который и убедил его в том, что ситуация не изменится, если он останется в поместье наедине со своими пессимистичными думами.       Шерил намеревался было посоревноваться в красноречии с одним из своих оппонентов, когда краем глаза заметил, как Тики, сидящий на ряд ниже, обнаружил в своей книжке безымянный конверт. Вскрыв его, он развернул сложенное вчетверо письмо…       Пробегая глазами содержание, жадно поглощая каждое слово, Тики не чувствовал, как сильно сжимает пальцы, повреждая края бумаги. Затем он отложил письмо в сторону и снова взял, перевернув, конверт, из которого ему на ладонь выпало золотое обручальное кольцо. На несколько долгих мгновений мужчина застыл, глядя на гладко отполированное изделие, слабо поблёскивающее в свете электрических ламп, а после резко поднялся, схватил письмо с конвертом и покинул зал.       Не на шутку встревоженный Шерил немедля последовал за ним.       Тики, явно ожидая его, находился в просторном коридоре, меряя шагами пространство от одного окна до другого.       — Она сбежала, — без предисловий объявил он и всучил ему письмо. — Или же меня хотят в этом убедить.       Шерил развернул лист и внимательно прочёл следующее:       «…Я долго размышляла над тем, как сложится наша жизнь, если мы продолжим играть роль мужа и жены. И, знаешь, в таком будущем я не увидела света, лишь тьму, холодную и пугающую до дрожи. Нас не ждёт ничего хорошего: ведомые неприятием и равнодушием с моей стороны, одержимостью и обидой — с твоей, мы не перестанем мучить друг друга. В столь неправильных отношениях никогда не будет места настоящей любви, посему я твёрдо намерена прекратить этот фарс, пока решимость не оставила меня.       Я ни о чём не прошу, мне не нужны деньги, но я надеюсь, что ты не станешь отнимать фабрику и усадьбу у семьи Венхам. Они ни в чём не виноваты и не должны отвечать за мои грехи, — думаю, ты не настолько бесчеловечен и жесток, чтобы игнорировать сей очевидный факт.       Разумеется, я понимаю, что мой уход положит тень на репутацию твоей семьи, но поступить иначе не могла, ведь ты вряд ли дал бы мне официальный развод. Впрочем, и развод ненамного бы облегчил тяжесть ситуации, не так ли?       Можешь возненавидеть меня, — после всего, что я совершила, ты имеешь на это полное право. Главное, не пытайся вернуть. Если ты действительно питаешь ко мне чувства, в которых признавался, то позволишь исчезнуть из твоей жизни.

Линали».

      — Гм, я… в полнейшем смятении, — выдохнув, признался Шерил. — Неужели у вас двоих было всё настолько плохо?       Тики усмехнулся с неприкрыто горькой иронией.       — В общем и целом — да.       — То есть ты хочешь сказать, что она действительно могла сбежать?       — Не исключено.       — Но куда?       — Точнее — с кем.       Шерил, вконец растерявшись, озадаченно вскинул брови.       — Так, кажется, я ещё чего-то не знаю.       — У неё есть любовник, с которым она изменила мне, когда была в Йоркшире, — произнёс Тики будничным тоном, и собеседник сумел выдать лишь ошеломлённое «о».       — Что ж, это многое объясняет, — прочистив горло, сказал он. — Выходит, неспроста она в последнее время имела больше сходств с призраком, нежели с живым человеком, а ты… Честно говоря, мне порой чудилось, что ты едва сдерживаешь себя от желания пристрелить её.       — Если она и вправду сбежала, я сделаю это без колебаний, — заявил тот, цедя слова сквозь зубы. — И затем похороню её и её любовника в общей могиле, — лишь при таком раскладе я позволю им быть вместе.       Тики чувствовал себя как никогда преданным, и Шерилу было больно на него смотреть. В памяти невольно возникло его совсем ещё юное, мальчишеское лицо, искажённое гневом и обидой, в момент, когда он, старший брат, занял сторону отца, пожелавшего в наказание лишить собственного ребёнка не только друзей, но и солидной части наследства.       Шерил издал тяжёлый вздох.       — Ох, не думал я, что буду всерьёз молить всевышнего о том, чтобы исчезновение твоей жены всё-таки оказалось похищением.       Хмыкнув, Тики отошёл к ближайшему окну и с отрешённым видом стал всматриваться в плотные клубы тумана, окутывающие город.       — Всё это дело рук Анны, — наконец, сказал он, не отводя взгляда от окна. — Если исключить побег, сомневаться в этом было бы опрометчиво и даже, пожалуй, глупо.       — Но разве…       — Я более чем уверен, что она считает меня виновным в смерти Гилберта, поэтому и вздумала отомстить.       — Но ведь мисс Хэмптон покинула Лондон за три дня до похищения, — таки возразил Шерил, отказываясь принять, что такая благовоспитанная девушка, как Анна, способна пасть до свершения подобного преступления. — Сыщики из Скотланд-Ярда это подтвердили.       Тики криво усмехнулся, поражаясь наивности брата, и резонно парировал:       — Ей вовсе не обязательно было действовать самой: уехав, она обеспечила себе алиби, тогда как её сообщники похитили Линали практически у всех на глазах. Анна рассчитывает, что я поверю в предумышленный побег, и это письмо — тому доказательство. Посему достаточно выяснить, кто его подкинул, чтобы выйти на нужный след.       — Думаешь, кто-то из слуг?       Тики глянул на Шерила до того странным взглядом, таящим в себе нечто до ужаса мрачное, что последний, непроизвольно сглотнув, напрягся пуще прежнего.       — Возможно, — прозвучал ответ после затяжной паузы.       — Тогда я позабочусь о том, чтобы сыщики как можно скорее допросили всю прислугу.       — Ага.       Безучастный тон вынудил Шерила с особой участливостью проговорить:       — Знаю, тебе сейчас нелегко, но постарайся проявить терпение. Поисками занимаются проверенные и компетентные люди, и, я уверен, они не подведут. — Он положил ладонь на плечо брата, однако тот едва ли вырвался из омута мыслей. — Мы найдём её, Тики. Обязательно найдём. Но необходимо подождать, ведь мы не можем обвинить в преступлении ту же мисс Хэмптон, не имея прямых улик. Поэтому возьми себя в руки и настройся на рабочий лад. Если министерские снобы что-то пронюхают, непременно начнут задавать вопросы, и это лишь всё усложнит. Так что в наших интересах постараться не допустить распространения информации. То же касается и самостоятельных поисков: по крайней мере сейчас, пока ситуация ещё толком не прояснилась, пускаться в них было бы неразумно.       Меньше всего Тики хотелось соглашаться с этими здравыми рассуждениями, намертво сковывающими по рукам и ногам. Всё его естество чуралось такого бездействия, неустанно напоминая, что он теряет драгоценное время, что упускает призрачный шанс отыскать Линали до того, как может произойти непоправимое.       В итоге ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы сухо, с мнимым смирением произнести:       — Ты прав.

***

      Свернувшись калачиком, Линали лежала без сна на ветхой односпальной кровати, издающей жалобный скрип при каждом, казалось, даже самом незначительном движении. Пропахшая сыростью комната, в которой её держали, имела обветшалый вид и находилась в постоянном полумраке из-за тёмных, пропитанных пылью портьер, хоть как-то сдерживающих потоки холодных ночных ветров, со свистом врывающихся в оконные щели. На фоне этой унылой, неказистой обстановки ярким пятном выделялось стоящее в углу кресло, обитое зелёным атласом, которым девушка уже третью ночь подряд подпирала запертую на ключ дверь, опасаясь, как бы Лестер, вечерами развеивающий скуку алкоголем, не вздумал снова заглянуть к ней…       Юноша не преминул навестить её ещё на закате первого дня заключения. Анна уехала до полудня, так что он, томимый ожиданием, планомерно опустошал запасы в виде горячительных напитков и не самых быстро портящихся яств.       Когда он вошёл в комнату, Линали стояла у окна и внимательно следила за каждым его действием. На враждебный взгляд Лестер ответил гадкой ухмылочкой и, подойдя к деревянной тумбе, примыкающей к изножью кровати, поставил на неё графин с водой да глиняную тарелочку с куском ржаного хлеба.       — Ты, наверное, проголодалась, — сказал он, вальяжно опустившись в кресло. — Конечно, для знатной особы — не шибко подходящее меню, но Анна решила, что твой рацион следует слегка урезать, дескать, чем сильнее ослабеешь, тем реже будут посещать мысли о побеге.       Старательно сохраняя невозмутимый вид, девушка скривила губы в усмешке.       — Пожалуй, было бы глупо сомневаться в природной предусмотрительности Анны.       — Определённо, — кивнул.       Повисла тишина, и Лестер, закинув ногу на ногу, принялся смерять неподвижную фигуру Линали долгим оценивающим взглядом. Её нынешнее одеяние, любезно выданное Анной, состояло из простой коричневой юбки в пол, льняной рубашки с вырезом и длинными свободными рукавами, поверх которой был затянут корсет, а также вязанной шали, поношенной, но достаточно тёплой; заплетённые в косу волосы завершали образ ничем не примечательной сельской девицы, гарантирующий, что в истинное происхождение пленницы никто не поверит.       Будучи удовлетворённым результатом, юноша поинтересовался:       — Уже освоилась на новом месте?       — Если дам отрицательный ответ, мне предоставят в распоряжение королевские покои?       Язвительный ответ вызвал у Лестера лёгкую усмешку.       — Продолжай дерзить в том же духе, милая. Мне нравятся острые на язык дамы.       — Нравятся ровно до тех пор, пока не вздумают бросить парочку нелестных замечаний в адрес мисс Хэмптон, — смело парировала Линали, недвусмысленно намекая на наличие разбитой губы.       — Ну разумеется, — развёл руками тот, всем видом демонстрируя, что ни на йоту не раскаивается в содеянном. — Ради защиты чести и достоинства сестры я готов пойти на что угодно.       — Даже на убийство?       — Даже на убийство.       Прозвучало уверенно, без колебаний. Девушка презрительно фыркнула и отвернулась к окну. Снаружи стремительно сгущались сумерки, погружая помещение в темноту. Комната находилась на втором этаже, откуда хорошо просматривался запустелый двор с подъездной аллеей и закрытыми кованными воротами, прутья которых были густо обвиты плющом. За пределами ворот не было ничего, кроме соснового леса, лениво и размеренно покачивающегося по воле ветра.       Чиркнула спичка, и Линали, вздрогнув, снова повернулась, — Лестер зажёг керосиновую лампу.       — У тебя наверняка есть вопросы, — сказал он, доставая из внутреннего кармана ливреи флягу. — Задавай. Я здорово опьянел, поэтому излишне болтлив. Пользуйся моментом.       Плотнее закутавшись в шаль, девушка долго буравила его скептичным прищуром, прежде чем спросила:       — Кому принадлежит этот дом? И почему он заброшен?       — Усадьба принадлежит другу Гилберта. Его некогда незаменимому деловому партнёру и единомышленнику. Тому, кого твой дражайший супруг ненавидит сильнее кого бы то ни было.       В памяти Линали с поразительной точностью воспроизвелась сцена их последней совместной ночи; и по мере осознания выражение её лица становилось всё более изумлённым и озадаченным.       — Отцу Тики.       — Ага, — важно закивал Лестер и, сделав глоток, добавил: — Но не обольщайся раньше времени, дорогуша. Ни он, ни Шерил не знают о существовании этого места. Покойный граф Камелот позаботился о том, чтобы ни один компрометирующий документ, связанный с домом, не попал им в руки.       Досада, мгновенно погасившая слабую искорку надежды, встала в горле колючим комом, однако девушка сумела невозмутимо продолжить:       — И насколько страшные тайны хранит этот дом, раз даже сыновья графа до сих пор остаются в неведении?       — Ну-у, здесь был приют, а точнее временное пристанище для тех, кому предстояло отправиться за океан, — загадочно проговорил юноша, удерживая на лице до того мерзкую ухмылку, что Линали ощутила острое желание ударить его чем-нибудь увесистым.       — Так они держали здесь детей, — выдохнув, констатировала она. — И как в таком случае Анна прознала об этом… приюте?       — Сразу после похорон Гилберта она потребовала нашего поверенного предоставить все имущественные документы, и в одном из них содержалась информация о наличии в собственности небольшого клочка земли. Как-то так.       От указания точного месторасположения Лестер, конечно же, воздержался.       — Выходит, Хэмптон действовал вразрез с интересами своего друга.       — Кто знает, — пожал плечами юноша. — Думается мне, что безграничная самоуверенность позволяла ему придерживаться мысли, что потеря земли — дело расточительное, посему он надеялся однажды, когда всякие упоминания об этом «приюте» канут в лету, продать её.       Лестер снова пригубил флягу, при этом его несколько осоловелый взгляд продолжал беззастенчиво скользить по девичьему стану. Линали, чувствуя, как от омерзения и страха напрягается каждая мышца, нервно сглотнула.       Ей также хотелось спросить, почему Роад, рискуя всем, согласилась стать соучастницей, хотя ответ и так был известен. Она самолично взрастила врага, который терпеливо, точно затаившийся в зарослях хищник, ждал удобного момента для нанесения удара. Линали и теперь не особо сожалела о том, что высказала Роад, безжалостно унизив и оскорбив. По-настоящему огорчало лишь то, что она недооценила, насколько сильна может быть её обида…       — Кстати, племянница Тики оказалась для нас прекрасным подарком, — будто прочитав чужие мысли, сказал Лестер. — Не зря Анна изначально делала ставку именно на неё.       Девушка вскинула тонкую бровь.       — Изначально?       — Анна сразу заметила, что вы не ладите друг с другом, так что, выяснив причины, ненавязчиво втёрлась в доверие к этой девице, рассчитывая при необходимости воспользоваться её ненавистью к тебе, — с неприкрытыми нотками гордости проговорил он и, задумавшись, добавил: — Впрочем, я сомневаюсь, что сестра не попыталась бы самолично похитить тебя прямо у Тики из-под носа. Слишком уж она была озлоблена и сбита с толку, чтобы сохранять здравый рассудок.       Линали вдруг задалась вопросом, сожалеет ли Тики о своём отъезде в Ирландию, больше похожем на побег от собственных противоречивых чувств, заставляющих желать её — женщину, осознанно его предавшую; поверил ли тому, что уже наверняка прочёл в письме, написанном ею по указке Анны.       Как бы там ни было, уверенность в том, что он непременно будет искать её, только крепла, не позволяя впадать в состояние крайнего отчаяния.       — Поддаваться эмоциям ей определённо не стоило, — отозвалась она с тем же нарочитым спокойствием, — иначе весь план мести мог пойти прахом.       — А Тики не стоило публиковать ту статью, — с издёвкой парировал Лестер. — Возможно, тогда тебе не пришлось бы расплачиваться своей жизнью за его амбиции.       Буравя его уничижительным взглядом, она иронично усмехнулась:       — Порой и таким честолюбивым человеком, как Тики, могут двигать отнюдь не амбиции. Поэтому я не осуждаю его. Единственное, чего ему не следовало делать, так это пренебрегать бдительностью.       — А-а, Анна упоминала, дескать, в числе жертв Гилберта оказались безродные дружки Тики, за которых он якобы и мстил… — протянул собеседник и, окончательно опустошив флягу, пренебрежительно фыркнул: — Это даже звучит как-то до абсурдности нелепо. Хотя, мне глубоко плевать, кого стремится изображать из себя твой муженёк, — Монте-Кристо, Гамлета или Д’Артаньяна. Главное — он отправил старика к праотцам, за что я ему весьма благодарен.       Девушка изумлённо округлила глаза.       — Кажется, Анну сии откровения немного бы… смутили.       — Поверь, она и так прекрасно сознаёт, что я буду последним, кто станет скорбеть по этому старому ублюдку. Просто ей нравилось рисовать в своём воображении картину, где все мы являемся до тошноты дружной семьёй. — Он комично скривил своё веснушчатое лицо, изобразив рвотный позыв. — Но я мог понять её, поэтому старался держаться нейтралитета. А вот Гилберт, напротив, усердно разбивал в дребезги все её чаяния, считая, что я не достоин носить фамилию Хэмптон.       Обо всём этом Линали однажды поведал Тики, так что она, не выразив удивления, задала резонный вопрос:       — Разве тебе в таком случае не следовало убедить Анну отказаться от мести, ведь ты в принципе не заинтересован в её свершении?       — Ты плохо знаешь мою сестру: если она что-то задумала, то никакие доводы рассудка её не остановят, — вздохнув, развёл руками юноша. — Поэтому мне ничего не остаётся, кроме как подчиняться.       Как и ожидалось: безоговорочная преданность делала Лестера заложником ситуации, и девушка, понимая это, раздражённо цокнула.       — Чудесно.       С наслаждением наблюдая за тем, как девушка хмурит лоб и сжимает зубы, пытаясь побороть очередной приступ отчаянной злости, юноша широко заулыбался.       — Ты, кстати, так и не поела, — после непродолжительного молчания вдруг решил напомнить он.       — Я не голодна.       — Упрямством сыта не будешь, — не отступал тот. — Ешь, если, конечно, не хочешь, чтобы я заставил тебя силой.       Линали настороженно, с опаской, уставилась на него и, не уловив в мимике ни намёка на шутку, демонстративно села на край кровати да взяла хлеб.       — Так-то лучше.       Откусив кусок, девушка поморщилась. Хлеб оказался чёрствым, и этот факт воспринимался как очередная насмешка, как напоминание об унизительном положении, при котором прав у неё имелось не больше, чем у дворовой собаки, прикованной цепью к будке.       И Лестеру этого, похоже, было мало, потому как он поднялся и с неприкрыто глумливым выражением на лице принялся расхаживать по комнате.       — Если будешь паинькой, порадую тебя десертом.       С усилием проглотив почти не разжёванный кусок, Линали с напускной непринуждённостью бросила:       — Что бы это ни значило, от подобной подачки я, пожалуй, воздержусь.       Его ухмылка ей не понравилась. Гадкая и до дрожи жуткая.       — Гордость — это, конечно, хорошо, но через каких-то пару дней ты ослабнешь настолько, что обещанный мной десерт будет единственной мыслью, по-настоящему волнующей твой истощённый разум.       Девушка предпочла промолчать, интуитивно пытаясь избежать провокаций. Но это не помогло. Лестер приблизился и, глядя на неё сверху вниз, неторопливо провёл костяшкой указательного пальца по её щеке. Оторопев, она сначала замерла, а затем резко отпрянула. Хлеб упал на пол.       — Как считаешь, Тики убьёт меня достаточно быстро, если узнает, что я позабавился с его женой?       — Вряд ли.       Она ответила без малейшей заминки, и парень иронично хмыкнул.       — Ну вот, а притворялась, будто убеждена, что ничего для него не значишь. — Он задержал недвусмысленный взгляд на её декольте. — А знаешь, думается мне, было бы глупо опасаться гнева Тики, поскольку мы и так зашли слишком далеко…       — Не смей, — процедила Линали, не сумев скрыть дрожь в голосе; однако это не мешало ей смотреть Лестеру прямо в глаза с твёрдой готовностью умереть, но не позволить его грязным мыслишкам воплотиться в жизнь.       Отступив, парень громко, от души, расхохотался.       — Да не трусь, — сказал он, рукавом ливреи вытирая слезинки, выступившие из глаз. — Тики ведь оказал мне услугу, поэтому я, как человек, умеющий быть благодарным, не стану тебя трогать.       Сие заверение ничуть не ослабило напряжение, сковывающее каждую мышцу в теле. Не шевелясь и сохраняя молчание, девушка продолжала демонстрировать неверие, и Лестер, фыркнув, пожелал сладких снов да покинул комнату.       К счастью, он сдерживал своё обещание. На протяжении следующих двух суток они контактировали исключительно в моменты, когда ему требовалось принести хлеб с водой и убрать отхожее ведро. Завести продолжительную беседу он не пытался, ограничиваясь парочкой пропитанных уже привычной издёвкой фраз. Чтобы вовсе избавить себя от необходимости слышать и видеть его, Линали притворялась спящей и испытывала значительное облегчение, если он, как и подобает равнодушному надзирателю, без промедлений удалялся.       Удручало лишь одно: с каждым не днём — часом её надежды на спасение таяли так же стремительно, как и жизненные силы. Если поначалу она позволяла себе брезговать чёрствым хлебом, то к концу третьего дня съела даже тот кусок, что повалялся на полу, щедро сдобренном многолетней пылью и грязью. Правда, и такие крайние меры ничуть не умалили нарастающий голод. Возникшие в желудке боли, недомогание и частое головокружение сопровождались страшным осознанием: она слабеет, а значит, вот-вот утратит возможность предпринять хоть что-то.       Линали не отрицала, что всем своим измученным сердцем жаждет, чтобы Тики вытащил её отсюда. Чтобы спас и уберёг от грядущих страданий, итогом которых станет смерть. Несмотря на то, что их отношения были и оставались до странного противоречивыми, она вспоминала о нём с теплотой, доселе чуждой и оттого кажущейся абсурдной. Это смущало её, заставляя уголки губ приподниматься в горькой ироничной усмешке. «И когда мысли об этом человеке перестали иметь привычный мрачный окрас? — спрашивала она себя. — Когда начали видеться утешением, не дающим впасть в полное отчаяние?..»       Как бы там ни было, но ей снова и снова приходилось признавать: не существовало никаких гарантий, что Тики отыщет это место, — по крайней мере до того, как Лестер отвезёт её в Ливерпуль. Посему в голове зрел незамысловатый и необычайно рискованный план побега, осуществить который она вознамерилась любой ценой.       В конце концов, Линали не желала отдавать собственную жизнь без всякой борьбы.

***

      Обстановка одного из самых дорогих лондонских заведений, испокон веков существующих вопреки дурной репутации, представляла собой зрелище, полное вульгарности, бесстыдства и порока. Разношёрстный мужской контингент, оставляя все свои пуританские нравы за порогом, развлекался в компании дам, продающих себя за деньги. И чем больше денег попадало этим женщинам в руки, тем охотнее они изображали страстных любовниц, жаждущих внимания своего покровителя. То, что скрывалось за их сладкими речами, сопровождающимися милыми улыбками и томными взглядами, никого не волновало, ибо покупателю надлежало пользоваться купленным товаром по назначению, а не печься о его чувствах.       Тики находился в одной из гостиных первого этажа, где, расположившись в кресле, равнодушно наблюдал за тем, как Шерил, на коленях у которого сидела миловидная блондинка, вёл непринуждённую беседу с людьми своего круга. Покуривая сигару, брат обнимал девушку за талию, тогда как она периодически подносила к его губам виски со льдом, аки заботливая матушка, желающая напоить испытывающего жажду сына.       Испытывая откровенную скуку и безразличие от обсуждения тонкостей политических игр, перемежающегося с пикантными подробностями личной жизни, Тики недоумевал, почему вообще согласился прийти сюда. Почему сидит здесь, делая вид, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. Почему заставляет себя игнорировать дикое желание заявиться в хвалёный Скотланд-Ярд и сжечь его дотла за ненадобностью, ибо представители оного явно не справлялись со своими задачами…       Мрачные мысли мужчины оказались прерваны полуобнажённой нимфой, возникшей позади и мягко опустившей ладони на плечи. Она наклонилась и ласково прошептала что-то о том, что была бы не прочь скрасить его одиночество, однако он в грубоватой манере отмахнулся, дескать, в подобных услугах не заинтересован. Явно подумав, что её сочли недостаточно привлекательной, девушка обиженно насупилась, но не ушла, решив предложить себя другому из их компании, — полноватому престарелому аристократу с чернеющими зубами и залысинами на лбу. Тот охотно согласился, и стоило ей сесть рядом, как его ручища обосновались на её бёдрах, едва скрытых кружевным пеньюаром.       — Хорошенькие девицы сами готовы прыгнуть к нему в объятия, а он и бровью не ведёт, — усмехаясь, заметил этот самый аристократ. — Неужто, женившись, вздумал блюсти верность, а, Тики?       Глянув на него холодным, отдающим пренебрежением, взглядом, Тики сделал неторопливый глоток виски.       — Вряд ли, — нарочито лениво протянул он. — Просто сейчас я меньше всего нуждаюсь в женском внимании.       Собеседник, будучи изрядно подвыпившим, недвусмысленно поиграл своими густыми бровями.       — Что, молодая жёнушка до того горяча, что совсем покоя не даёт?       Тики усмехнулся.       — О да, не то слово.       — Эх, везунчик, — загоготал тот, собственнически прижимая девушку к себе. — Я видел её. Красавица. Причём я сразу подметил, что за её невинным личиком скрывается страстная натура, — глаза уж больно ярко горели каким-то диким, необузданным огоньком.       — Вы весьма проницательны, мистер Беккет, но я настоятельно советую вам впредь воздерживаться от желания разглядывать чужих жён столь неприличным образом. Их мужьям это может не понравиться.       Тики удерживал на лице добродушную улыбку, но, пожалуй, только глухой не уловил бы в его голосе недобрые нотки. Пока мистер Беккет, невольно напрягшись, стал бормотать слова извинения, в диалог вмешался Шерил.       — Что-то мой дорогой братец сегодня не в духе.       Тот обратил на него взор, полный недовольства и раздражения.       — Даже не представляю, что могло послужить тому причиной.       — Похоже, напряжённая работа в министерстве изматывает тебя сильнее, чем я ожидал, — игнорируя сарказм, с беспокойством проговорил Шерил, на что Тики театрально развёл руками.       Он выглядел не просто уставшим: обострившиеся черты, глубокие тени под глазами и чересчур бледная кожа придавали его лицу болезненную измождённость, вызванную бессонницей и нервозностью. И Шерилу было до невыносимого тяжело видеть брата таким, однако свидетели, а также понимание, что они по-прежнему остаются слепыми котятами, вынудили ободрительно сказать лишь:       — Расслабься, Тики, мы ведь отдохнуть сюда пришли. Позволь себе немного отвлечься, иначе последние нервишки растеряешь, а делу это только навредит.       Братья обменялись многозначительными взглядами. Шерил в очередной раз напоминал, что необходимо сохранять здравый рассудок, что сейчас их главные враги — это необдуманность и импульсивность; Линали обязательно найдут, а значит, им нужно запастись терпением, чтобы продолжать создавать видимость, будто положение семьи Камелот совершенно ничем не омрачено. Однако утративший всякий покой Тики остро ощущал, что бездействие сводит его с ума. Неизвестность душила, нещадно зажимая грудную клетку в тиски, и он, задыхаясь, признавал: ему страшно. Снова и снова перечитывая то злосчастное письмо, он всё твёрже убеждался, что побег — это дешёвый блеф, выдуманный Анной, женщиной обезумевшей и оттого непредсказуемой. Посему он до одури, до жути, до предательской дрожи, охватывающей конечности, смаковал навязчивую мысль, что, возможно, уже опоздал и в лучшем случае будет вынужден довольствоваться мёртвым телом собственной жены.       — А знаешь, ты прав, — сказал, наконец, Тики, залпом опустошая оставшийся виски, — отвлечься мне не помешает. Так что позвольте откланяться, джентльмены…       Он поднялся и направился к ближайшему выходу из гостиной, и пребывающий в некотором недоумении Шерил окликнул его:       — Куда это ты?       — Немного развеюсь.       Рассчитывая, что сей уклончивый ответ будет воспринят братом как желание позабавиться с кем-нибудь в более уединённом месте, Тики прошёл через недлинный коридор, вышел в просторный зал, а затем и в холл. Лишённые стыда женщины, сталкиваясь с ним, игриво подмигивали и улыбались, а пьяные мужчины — особенно те, кто не входил в число его приятелей, — либо старались не замечать, либо снисходили до сухого приветствия. Тики не интересовали ни те, ни другие. Он намеревался отправиться домой, чтобы поговорить с той, кто чаще всех прочих находился подле Линали.       Сейчас она была единственной, кто действительно мог ему помочь.       У самого выхода, когда портье подавал ему плащ и цилиндр, Тики вдруг замер, устремив растерянный, почти испуганный взор в сторону главной лестницы. Он сознавал, что это невозможно. Он слишком мало спал и слишком много выпил. Отчаянно убеждая себя в этом, мужчина с иронией заключил, что увиденное — не просто наваждение. Это самое настоящее сумасшествие. Игра воспалённого разума, желающего поиздеваться, наказать. И ему нестерпимо хотелось засмеяться в голос, но вместо этого он, точно ошпаренный, бросился к лестнице.       По ступенькам, едва касаясь ладонью перил, поднималась девушка, поразительно похожая на Линали. Та же стройная изящная фигура, тот же рост, те же иссиня-чёрные волосы, струящиеся блестящим водопадом до поясницы. Она не поворачивалась, и Тики буквально гнался за ней, обнаруживая всё больше сходств, — в лёгкой и плавной походке, в безукоризненной осанке, в бледности кожи…       Из-за постоянно преграждающих путь людей, мужчина сумел догнать девушку только в полумраке коридора второго этажа. Она едва не скрылась за поворотом, когда он схватил её за запястье. Та резко обернулась и обескураженно уставилась на него, тяжело дышащего и пугающе взбудораженного.       Внимательно рассмотрев её, Тики испытал странную смесь из разочарования и облегчения. Черты лица этой девушки имели мало общего с чертами Линали: миндалевидные карие глаза, вздёрнутый носик, тонкие губы да незначительная россыпь веснушек. Выходит, он и правда перебрал с алкоголем, из-за чего воображение сыграло с ним злую шутку.       Как, чёрт возьми, нелепо.       — Г-господин?..       Голос тоже был совершенно иным. Тики, выражение лица которого сделалось безразличным, отпустил её руку, устало сказав:       — Прости, я принял тебя за другую женщину.       Изумление девушки сменилось досадой.       — Жаль, — протянула она. — Она работает в этом заведении?       — О, нет, нет.       Прозвучало сие отрицание отнюдь не лестно по отношению к тем, кто по воле судьбы вынужден прозябать в подобных местах. Но, видимо, девица имела достаточный опыт в своём «ремесле», чтобы тратить время на бессмысленные обиды. Казалось, куда сильнее её интересовал подавленный вид мужчины, ищущего женщину, явно ему небезразличную; да и отпускать клиента, обладающего не только приятной внешностью, но и солидными, судя по одежде, средствами, было бы в высшей степени опрометчиво, поэтому она беззастенчиво обняла его за шею, едва он предпринял попытку уйти.       — Может, позволите мне ненадолго развеять ваши печали, господин? — промурлыкала прямо в губы. — Нечасто мне попадаются такие привлекательные мужчины…       Тики не успел ничего ответить, так как девушка стала целовать его, причём весьма настойчиво и дерзко. Однако такой метод соблазнения никак на него не подействовал, и вскоре он мягко заставил её отстраниться.       — Прости, но я должен идти. — Он вытащил из внутреннего кармана пиджака несколько крупных купюр и вложил ей в ладонь. — Вот возьми. Не отдавай их хозяйке. Потрать на себя.       Будучи растерянной, девушка сумела разве что согласно кивнуть, тогда как Тики, напоследок улыбнувшись, удалился.       Оказавшись, наконец, на улице, мужчина втянул носом прохладный, пропитанный влагой ночной воздух, всмотрелся в безоблачное небо, густо усыпанное звёздами, и, преисполнившись решимостью действовать по своему усмотрению, то бишь безжалостно уничтожая на своём пути всех и вся, зашагал к экипажу.