Непримиримые противоречия

      В парковой зоне поместья семьи Камелот царило шумное оживление. Деньки стояли погожие, и Трисия этим воспользовалась, пригласив некоторых родственников, друзей и знакомых на пикник. Сначала гости собрались в просторной деревянной беседке, где подавали всеразличные напитки и закуски, а после перебрались под открытое небо да принялись развеивать скуку подвижными играми: одни предпочитали крокет, другие — бадминтон; остальные же, то бишь ленивые и ссылающиеся на немолодой возраст, либо увлекались картёжными играми, либо оставались наблюдателями.              Сидящая на плетёном стуле в дальнем углу беседки Линали не разделяла всеобщего веселья. Оставаясь неподвижной, она безучастным взглядом следила за происходящим. Когда девушка заметила Роад, присоединившуюся к игре в крокет, её губы невольно дрогнули в кривой усмешке. Небезразличный ей Самуэль Парсон тоже принимал активное участие, причём оказался с ней в одной команде. Столь удачное стечение обстоятельств приводило Роад в необычайно воодушевлённое состояние, и она всячески старалась завладеть вниманием юноши: то хвалила за проявленное мастерство, то притворялась невеждой, прося напомнить о тех или иных правилах, — всё это неизменно сопровождалось кокетливыми улыбками, застенчивыми взглядами и алеющими щеками. Она открыто флиртовала с ним, что выходило у неё на удивление неплохо, однако он как будто этого не замечал, отзываясь исключительно с холодной любезностью.       «Жалкое зрелище, — мысленно заключила Линали. — Напористость и навязчивость вряд ли помогут тебе добиться взаимности, глупышка Роад».       — Боже, дорогая, на тебе что-то совсем лица нет.       Чуть вздрогнув, девушка подняла взгляд на возникшую перед ней Трисию, лицо которой выражало неподдельную тревогу.       — Видимо, свежий воздух пока не спешит положительно сказываться на моём самочувствии, — отшутилась она, и женщина, не оценив юмора, посмотрела на неё с неодобрением, тем самым заставив оную добавить: — Я чувствую себя вполне неплохо, правда, просто устала очень. Перенесённая болезнь по-прежнему даёт о себе знать.       Болезнь… Так Линали оправдывала своё душевное состояние, всё явственнее отражавшееся на внешнем облике. С той ночи в Йоркшире прошло десять дней. Всё это время она находилась в состоянии бесконтрольно нарастающего нервного напряжения, лишающего сна и чувства голода. Слабость и головная боль стали её постоянными спутниками. Её лицо осунулось: резко обозначились скулы, а под глазами залегли тени, которые, вкупе с искусанными губами, отчётливо выделялись на бледной, как полотно, коже. Такие изменения не могли остаться незамеченными, из-за чего приходилось поддерживать легенду о лихорадке, якобы приковавшей девушку к постели после свадьбы Миранды и Ривера.       — Тебе нужно лучше питаться, — сказала Трисия и присела на соседний стул. — Но за время обеда ты почти ни к чему не притронулась.       — Я пытаюсь есть больше, но из-за отсутствия аппетита делать это… затруднительно.       Линали виновато поджала губы, и женщина, покачав головой, вздохнула.       — Тогда хотя бы пей как можно чаще. Ты молодая, но это вовсе не значит, что тебе удастся избежать обезвоживания, которое непременно замедлит твоё выздоровление.       — Спасибо, я постараюсь.       Трисия одобрительно кивнула и добавила:       — Тики тоже крайне обеспокоен твоим состоянием, хоть и пытается не выказывать это, что кажется мне немного странным, пожалуй…       Ответная реакция в виде ироничной усмешки ввела женщину в ещё большее недоумение, и она вопросительно воззрилась на Линали.       — Он же мужчина, а они любят делать вид, будто эмоции им чужды, — поспешила объясниться девушка, не сумев, впрочем, скрыть нервные нотки в голосе.       — Хм, ты права, они действительно такие.       Линали облегчённо выдохнула, радуясь, что Трисия таки ничего не заподозрила, тем самым избавив её от ненужных расспросов.       — А куда он запропастился, кстати? — решила поинтересоваться она. — Ещё утром он и мистер Камелот отправились на конную прогулку и до сих пор не вернулись. Я думала, они присоединятся к нам во время пикника.       — Шерил хотел выяснить, насколько вынослива его лошадь, а это дело отнимает у него по меньшей мере полдня, — чуть небрежно махнула рукой женщина и продолжила, словно цитируя: — И поскольку идея собрать гостей принадлежит мне, обязанность развлекать их накладывается, прежде всего, на меня. Тем более он не может позволить себе тратить свободное время на беседы с персонами, в которых никоим образом не заинтересован.       — Тики, видимо, того же мнения, — заметила Линали, но Трисия этого, похоже, не услышала, так как принялась сосредоточенно всматриваться куда-то поверх плеча девушки.       — А они удивительно легки на помине…       Женщина заулыбалась и помахала рукой, привлекая к себе внимание. У Линали же до того резко перехватило дыхание, что, казалось, неведомая сила схватила её за горло. Сквозь гул весёлых голосов до неё донёсся глухой топот копыт, который вскоре сменился звонким цоканьем подков по вымощенной камнем дорожке. Всадники остановились рядом с беседкой, где спешились и стали обмениваться приветствиями с теми, кто заметил их появление.       Жадно вслушиваясь в звук голоса Тики, обменивающегося с кем-то любезностями, девушка всё острее ощущала, как цепенеет, теряя способность хотя бы повернуть голову в его сторону.       Когда он поднялся в беседку и направился к ней — облачённый в чёрно-белый костюм для верховой езды, держащийся по обыкновению прямо и уверенно, — она крепко сжала пальцами тонкие подлокотники стула в попытке унять дрожь.       — Как прошли испытания? — спросила его Трисия из-за невозможности адресовать этот вопрос своему супругу, увлёкшемуся разговором с группой мужчин, играющих в покер неподалёку. — Шерил доволен своей лошадью?       — Боюсь, что нет, мадам, — вздохнул он устало. — Он убеждён, что дорога на ипподром для неё закрыта, а значит — ему нужна новая. В общем, теперь мой братец грезит о безотлагательной поездке в Ирландию.       Женщина покачала головой.       — Его требованиям всегда сложно угодить.       — Не то слово.       Решив не стеснять своим присутствием супругов, Трисия отправилась сначала к Шерилу, а затем к гостям. Наконец, Тики обратил свой взор на Линали, которая всё это время пристально следила за ним. Смерив её оценивающим взглядом, он стянул с рук перчатки из мягкой кожи, положил их на край стола и только тогда обеспокоенно произнёс:       — Выглядишь неважно, дорогая. Как твоё самочувствие?       Он не скрывал фальшь в голосе, и девушка невольно поёжилась.       — Я в порядке, — вымолвила она едва слышно, хрипло и оттого совершенно неубедительно.       Его губы дрогнули в снисходительной усмешке.       — Врать у тебя получается так же плохо, как и соблюдать общепринятые нормы морали.       Линали будто получила хлёсткую оплеуху, из-за чего так и не нашлась с ответом.       До сих пор ей ничего не было известно о судьбе Аллена. Тики предпочитал оставлять её в неведении, а посему держался на расстоянии. По приезде в Лондон они обменивались исключительно дежурными фразами в моменты, когда требовалось создать видимость благополучия в отношениях. И неоднократные попытки девушки выйти за рамки таких ограничений мужчиной пресекались: он либо не допускал возможности разговора тет-а-тет, либо — если она находила в себе силы проявить напористость — в грубой форме заявлял, что отвечать на её вопросы не намерен. Этого оказывалось достаточно для того, чтобы Линали отступила не то из-за прилива задетой гордости, не то из-за страха таки получить подтверждение своих худших опасений, которое непременно уничтожит её.       Тики осознанно мучил её, наказывая за содеянное, и она ненавидела его за это. Но ещё больше она ненавидела саму себя, а потому не могла обвинить мужа в проявлении чудовищной жестокости.       Спустя три дня после возвращения Линали удалось отправить Миранде письмо, в котором она подробно изложила произошедшее и умоляла выяснить, осуществил ли Тики задуманное. Последовавшее за этим тягостное ожидание ответа, казалось, норовило довести её до самого настоящего исступления. Девушка даже не могла сосредоточиться на каком-либо занятии, ибо мысли, переполненные сожалениями и виной, делали её рассеянной и невнимательной.       Вскоре Линали и вовсе обнаружила, что начала превращаться в тень, скользящую по стенам поместья в поисках Тики. Она сознавала, что это глупо и бессмысленно, однако выслеживать его не прекращала, ибо осведомлённость о местонахождении оного приносила ей странное успокоение, позволяющее дышать чуточку ровнее.       Но сейчас, когда Тики не только оказался рядом, но и заговорил с ней, она чувствовала, что задыхается.       Тщетно силясь произнести хоть что-то внятное, Линали наблюдала за тем, как мужчина устало опустился на соседний стул, налил в кружку эль, а затем неторопливо стал пить его, смакуя каждый глоток.       — А твоя лошадь — Эстелла — весьма своенравна, — сказал он, нарушив молчание. — Сколько бы усилий я ни прилагал, она отказывается меня слушаться.       — Ты ей просто не нравишься, — сумела-таки произнести девушка, притом почти непринуждённо.       — Как, впрочем, и её несчастной хозяйке.       На лице Тики заиграла одна из тех лукавых ухмылок, при виде которой по спине Линали неизменно начинал ползти неприятный холодок. Она сглотнула и опустила взгляд, тогда как мужчина снова пригубил эль.       Совершенно невозможно было определить, в каком настроении он находится и почему вдруг снизошёл до беседы с ней. Следовало ли ей попытаться воспользоваться этим шансом, чтобы… Что? Что нужно сделать? Как убедить Тики прекратить этот жестокий фарс, когда его немилосердное отношение полностью оправдано и она может разве что мириться с этим?       Потому что нагло, без зазрения совести обманула. Потому что предала, тем самым безвозвратно утратив его хрупкое доверие.       Все сумбурные мысли девушки так и остались не озвученными, потому как прямо за спиной Тики возник Шерил и, похлопав его по плечу, с театральной обречённостью сказал:       — Ну всё, старина, теперь мы просто обязаны отправиться в Ирландию.       Поставив более чем наполовину опустошённую кружку на стол, Тики с явным недовольством закатил глаза.       — Мы?       — А как же иначе? Мне нужен человек, который не только хорошо разбирается в лошадях, но и которому я всецело доверяю; и обоим критериям в настоящее время соответствуешь только ты, братишка.       — К моему сожалению, — вздохнул тот. — Так, а что изменилось-то за последние пять минут?       Шерил как-то неловко кашлянул, признавшись:       — Я имел неосторожность сделать ставку на лошадь, которой у меня ещё нет.       — О, ясно, — протянул Тики. — Это в твоём духе. Что ж, сообщи мне, когда нужно будет собирать вещи.       — Всенепременно, — просиял широкой улыбкой собеседник, после чего обратился к Линали, пришибленный вид которой здорово смутил и озадачил его, однако он тактично оставил мысли по этому поводу при себе: — Миледи, надеюсь, вы не будете против, если я украду у вас вашего благоверного? Нам в срочном порядке необходимо обыграть в покер вон тех, — он махнул рукой в сторону мужчин, с которыми прежде разговаривал, — зазнавшихся джентльменов.       Выдавив слабую улыбку, девушка пожала плечами.       — Разумеется, нет.       — Чудненько, — Шерил с предвкушением хлопнул в ладоши и вопросительно глянул на брата, который, сохраняя нарочито хмурое выражение лица, отчего-то не торопился разделять его задорного настроения. — Ну же, Тики, идём, с тобой у меня будет гораздо больше шансов на победу.       — Я прямо-таки польщён, — хмыкнул он. — Так и быть, я присоединюсь к вам через пару минут.       Шерил, будучи довольным, немедленно удалился. Последовала затяжная пауза, после которой Тики поднялся и, присев на корточки перед Линали, взял её за руку. Ошеломлённая столь неожиданным и оттого пугающим жестом, девушка замерла с широко раскрытыми глазами.       В вакууме неизвестности, когда отчаяние душило и без того едва тлеющую надежду, мужчина вкрадчиво, с откровенной издёвкой произнёс:       — Неприятно, правда, ощущать, как чувство вины пожирает изнутри, отнимая всё больше как физических, так и моральных сил. Приходится прилагать титанические усилия, чтобы окружающие не заметили, сколько мучений приносят угрызения совести твоей порочной душе, — уголки его губ приподнялись в циничной улыбке. — И как замечательно, что та же Трисия способна видеть в людях только хорошее, иначе непременно заподозрила бы, что причиной твоего недуга являются отнюдь не сырые сквозняки, якобы гуляющие по комнатам усадьбы в Йоркшире…       Глубокие карие глаза мужчины горели холодной жестокостью, и Линали безотрывно смотрела прямо в них, однако вовсе не потому, что стремилась продемонстрировать невозмутимость; напротив — ею овладела беспомощность, угрюмая подавленность, ибо чужие слова ранили сильнее острия ножа.       Ей по-прежнему нечего было сказать в своё оправдание, поэтому она молчала, из последних сил сдерживая жалкие слёзы.       — Впрочем, я удивлён, что ты так убиваешься, — признался Тики. — Ведь ты вполне осознанно пренебрегла чужим благополучием, решив, что желания твоего внутреннего эгоиста важнее. Так что, дорогая моя, — он поцеловал костяшки её пальцев и поднялся, — просто прими это, и тебе станет легче. В конце концов, каждый из нас несёт на себе бремя того или иного греха, и, как бы печально это ни звучало, ты не осталась исключением.       Тики хотел было развернуться, чтобы уйти, но Линали успела ухватить его за запястье и сжать настолько крепко, насколько это вообще было возможно в её истощённом состоянии.       — Что такое, милая? — спросил он нарочито елейно, тогда как девушка вперила в него напряжённый взгляд своих покрасневших фиалковых глаз.       — Тики, пожалуйста, хватит…       Предательски тихий голос на грани срыва, казалось, не произвёл на мужчину никакого эффекта. Она умоляла и будто бы искренне раскаивалась, но он был слишком зол, чтобы проявить жалость.       С выражением ледяного презрения на лице Тики разжал дрожащие пальцы Линали и оставил её в одиночестве, не произнеся ни слова.

***

      Гости тем временем продолжали отдыхать и веселиться, наслаждаясь ярким летним солнцем и приятно ласкающим кожу ветерком.       Чтобы не привлекать к себе внимания, Линали решила скрыться в глубине сада, засаженного кустами живой изгороди, клумбами и ветвистыми деревьями. Запираться в своих покоях, толстые стены которых давили на всё её существо своим угрюмым безмолвием, совершенно не хотелось. Находясь на открытом пространстве, она могла дышать чуточку свободнее, и пусть это ничуть не унимало свинцовую тяжесть на сердце, помогало тем не менее сохранять крохотные остатки самообладания.       Неприятный разговор с Тики, казалось, отнял у неё всякие силы. С трудом переставляя ноги, она отыскала верёвочные качели, подвешенные к ветке большого раскидистого дуба, и, устроившись на них, принялась плавно раскачиваться.       Снова и снова прокручивая в памяти слова Тики, пропитанные ядом и злобой, девушка запрокинула голову к небу, чувствуя, как её губы невольно кривятся в усмешке, а из горла вырывается звук, отдалённо напоминающий смех. Странно, ей хотелось расплакаться, но вместо этого она начинала разражаться каким-то гомерическим хохотом. Однако эмоциональный всплеск, свидетельствующий о нервном и психическом истощении, пришлось подавить, так как до её ушей донёсся знакомый юношеский голос.       Линали остановила качели, резко опустив ноги на землю. Перед ней стоял Самуэль Парсон и смотрел на неё озадаченно и изумлённо, тогда как она, будучи застигнутой врасплох, одарила его недовольным взглядом.       — Простите, мне, наверное, не стоило мешать вам, — сказал он сконфуженно. — Просто, прогуливаясь здесь, я не ожидал, что встречу кого-то.       — Гости сюда и вправду нечасто забредают, — заметила девушка. — Что же привело вас в такое место сейчас, в самый разгар веселья?       Юноша потёр рукой шею и выдохнул, признавшись:       — Ну, если честно, то я позорно пытаюсь избежать внимания со стороны одной назойливой особы.       Линали нахмурилась, но затем неприлично громко рассмеялась.       — Неужели «назойливая особа» — это никто иная как мисс Камелот? — уточнила она сквозь смех.       — Знал, что вы догадаетесь, — неловко заулыбался он. — Только, прошу вас, не выдавайте меня.       — Не волнуйтесь, ваш неджентльменский поступок я сохраню в тайне.       С театральной снисходительностью девушка зашила рот невидимой иглой, и юноша, подыграв, сложил ладони в молитвенном жесте да чуть поклонился.       — Безмерно благодарю вас, миледи.       — О, не стоит, — махнула рукой та. — Уж я-то знаю, насколько сложно порой бывает выносить общество мисс Камелот.       — Эм, если мне не изменяет память, то в последнюю нашу встречу вы отзывались о ней в противоположном ключе, — осторожно заметил Самуэль.       — Провальное выступление Роад на сцене в тот вечер вызвало во мне прилив жалости, поэтому я попыталась выставить её перед вами в более выгодном свете.       От сего откровения, произнесённого с явным пренебрежением, юноша изумлённо округлил глаза.       — Вы не ладите?       — Я бы сказала так, — протянула Линали задумчиво, — разница в воспитании, характерах и происхождении не позволяет нам мирно сосуществовать. Впрочем, в данный момент я испытываю к Роад разве что безразличие, оттого и не стремлюсь обвинить вас в неподобающем отношении к ней. — Она вдруг поманила его пальцем и, когда он, изрядно смущённый и растерянный, приблизился достаточно близко, полушёпотом добавила: — Думаю, я окажу ей услугу, если открою вам её тайну: Роад безумно влюблена в вас. Однако я вижу, что вы холодны к ней, посему продолжайте держаться отстранённо, а ещё лучше — прямо скажите, что на взаимность ей рассчитывать не стоит. В противном случае не заметите, как окажетесь ввязаны в планы её отца, который может задаться целью исполнить желание своей любимой дочурки и заодно образовать родственную связь с вашей семьёй.       Самуэль издал обескураженное «о». Роад была далеко не первой девушкой, что флиртовала с ним, и он воспринимал это как что-то безобидное и мимолётное. Теперь же чужие слова заставили его здорово напрячься, ибо отрицать, что проявленная им беспечность грозилась обернуться неприятностями было бы самонадеянно и глупо.       Тем не менее юноша, отстранившись, как-то неуверенно попытался возразить:       — Мои родители всегда прислушиваются ко мне, и я не думаю, что…       — Женитьба на дочери графа — слишком выгодная партия, не находите? — со снисходительной усмешкой перебила Линали. — Даже самым любящим и отзывчивым родителям будет не сложно пренебречь мнением своего чада, когда речь зайдёт о статусе, влиянии и деньгах. Мне казалось, вы не настолько наивны и знаете, что зачастую браки основаны отнюдь не на чувствах.       — Вашим мнением тоже пренебрегли?       Только увидев, как бледное лицо девушки вытянулось не то от изумления, не то от возмущения, Самуэль понял, что озвучил свои мысли вслух.       — Боже, прошу, простите меня за столь бестактный вопрос, миледи, — залепетал он, краснея. — Но вы говорите так, будто с вами именно это и произошло.       Буравя его мрачным взором, Линали непререкаемым, почти грубым тоном произнесла:       — Не вам спрашивать меня о таком.       — Да, вы правы, не мне.       Самуэль виновато понурил голову. Эта девушка волновала его, поэтому он частенько забывал о рамках приличия, соблюдать которые был обязан неукоснительно, особенно с учётом её нынешнего статуса. Пусть он и не смел претендовать на что-то большее чем дружба, всё же искренне беспокоился за неё. И выводы, сделанные на основе его наблюдений, были весьма неутешительными: одни лишь нелестные замечания в адрес членов семьи Камелот недвусмысленно намекали на то, что Линали не питает к ним должной симпатии, причём её супруг исключением не являлся, — их странный и явно лишённый тепла разговор в беседке, «глухим» свидетелем которого он сумел оказаться, стал тому подтверждением.       Чувствуя себя удручённым из-за невозможности не то что помочь, но хотя бы утешить девушку, Самуэль поблагодарил её за неравнодушие, проявленное к его судьбе, и предложил вместе прогуляться по саду, надеясь разрядить возникшую напряжённость. Линали согласилась, чем несказанно обрадовала юношу; он галантно подставил ей руку, и они неспешно направились к лабиринту из живой изгороди.       — А ведь я не спросил вас о самом главном, — спохватился он, когда они дошли до центра лабиринта, где мелодично журчал каменный фонтан, — вы уже приняли решение по поводу нашей театральной труппы? Не надумали присоединиться?       Линали едва сдержалась от того, чтобы не закатить глаза: о предложении Самуэля она напрочь позабыла ещё в тот злополучный вечер, да и сейчас раздумывать над ним у неё не было ни сил, ни желания.       — Боюсь, мне и теперь придётся оставить вас без ответа, — вздохнула она устало. — Я не знаю, хочу ли вообще продолжать пробовать себя в качестве актрисы. Слишком многое навалилось на меня, из-за чего я утратила интерес к подобным вещам.       Юноша был осведомлён исключительно о смерти брата Линали, поэтому заключил, что её апатичное состояние связано именно с этой ужасной трагедией. Преисполнившись сочувствия, он выразил свои соболезнования, на что получил краткое «спасибо».       — И всё же я посоветовал бы вам не откладывать решение в долгий ящик, — не отступал Самуэль, — ведь занятия театральной деятельностью могут помочь немного облегчить горе потери. Приятный коллектив, репетиции и выступления непременно взбодрили бы вас, добавили бы в жизнь новых красок…       Настойчивость юноши раздражала девушку, однако здравое зерно в его словах таки вынудило её задуматься. Театральные подмостки действительно способны отвлечь от реальной жизни — а это именно то, в чём она нуждалась сейчас особенно сильно, тем не менее позволить себе такую роскошь категорически отказывалась по одной очевидной причине.       — Вы правы, — сказала она наконец. — В этот раз я постараюсь не томить вас долгим ожиданием. Как только я разрешу некоторые проблемы, сразу дам вам знать, стоит ли подбирать для меня роли в будущих спектаклях.       Смугловатое лицо Самуэля засияло радостной улыбкой, а глаза заискрились счастьем; и Линали, глядя на него, невольно улыбнулась в ответ.       Прошло не больше получаса, когда девушка поняла, что запас её терпения практически иссяк. Кажется, гнетущее чувство тревоги, преследующее её как во сне, так и наяву, постепенно лишало способности коммуницировать с окружающими, ибо с каждой минутой ей становилось всё сложнее поддерживать беседу. Отчаяние и злость, копящиеся в ней, то и дело грозились слететь с уст в виде какой-нибудь грубой фразы, поэтому она всё чаще делала паузы, боясь обидеть своего ранимого собеседника.       К счастью, Самуэль понял, что диалог исчерпан, а потому сам предложил расстаться, но настоял на сопровождении до места, которое придётся Линали по душе. И, пожалуй, девушке стоило отказаться, дабы не допустить столкновения с ненужными свидетелями их встречи. Однако безразличие к происходящему настолько подавляло в ней предчувствие дурного, что оно, предчувствие, овладело ею всего на мгновение, слишком крохотное, чтобы заставить её всерьёз задуматься о возможных последствиях.       В итоге кто-то, увидев их, продолжил как ни в чём не бывало проводить свой досуг, кто-то — принялся перешёптываться и весело хихикать, а кто-то… пришёл в состояние неконтролируемого бешенства.       Возвращаться в беседку, где до сих пор находились Тики с Шерилом, развлекая себя игрой в покер, Линали не хотелось, так что она предпочла побыть в некотором отдалении от площадки, предназначенной для крокета. Тогда Самуэль изъявил желание вернуться к игре, и девушка поддержала его, сказав, что с удовольствием понаблюдала бы за ним.       Линали слышала стук молотков о шары и весёлые возгласы игроков, отчаянно рвущихся к победе, но уследить за ходом игры не могла, ибо снова и снова возвращалась мыслями в Йоркшир, к Аллену. Она пыталась воспроизвести в памяти те моменты с ним, которые делали её счастливой, однако перед глазами с ужасающим упорством возникало только его лицо, бескровное и окоченелое: жизни в нём не осталось, зато сохранились эмоции, о чём свидетельствовали опущенные уголки плотно сжатых губ, выражающие не иначе как презрение, обжигающее холодом.       И Линали мёрзла, дрожа всем телом, несмотря на ласково касающийся её кожи воздух, щедро прогретый летним солнцем.       Когда грудь стало сдавливать особенно невыносимо, а в висках застучали сотни молоточков, отдаваясь резкой болью, девушка на негнущихся ногах побрела к чёрному входу поместья через тот же сад, рассчитывая наглухо запереться в своей спальне и дать, наконец, волю слезам, способным принести кратковременное облегчение.       Вот только в её планы нагло вмешалась Роад, перегородив собой дорогу в месте, практически недоступном для любопытных глаз. Она походила на разъярённую фурию, требующую крови: её большие тёмные глаза лихорадочно блестели, ноздри раздувались, а рот некрасиво кривился, обнажая зубы.       Линали захотелось взвыть от досады.       — Ну, чего ты смотришь на меня, как на врага, спалившего всю коллекцию твоих шарнирных кукол? — произнесла она с подчёркнутым пренебрежением, что лишь распалило чужой гнев.       — Ты что себе позволяешь, дрянь? — шипя.       Девушка невозмутимо приподняла бровь.       — Ничего из того, что дало бы тебе право оскорблять меня.       — Что вы с Самуэлем делали в саду? Как ты вообще посмела остаться с ним наедине? Что ему наговорила?       В голосе Роад сквозили истеричные нотки; казалось, она едва сдерживалась от того, чтобы не вцепиться ей в горло.       Линали сделала глубокий вздох, напрягая жалкие остатки сил.       — Во-первых, — процедила она, — изначально я была там одна, во-вторых, он сам захотел составить мне компанию, в-третьих… — девушка оборвала себя на полуслове, задумавшись; она знала, что пожалеет о сказанном, но её моральное состояние в этот момент было таковым, что одна лишь мысль о возможности причинить боль Роад приносила ей злорадное удовлетворение. — Очнись уже, наконец, Роад. Дело не во мне, а в твоём непомерном самомнении. Ты привыкла получать всё и даже больше, отчего искренне считаешь, что Самуэль должен валяться у твоих ног только потому, что ты этого хочешь. Но ничего не выйдет. Ты ему безразлична. В противном случае он давно ответил бы тебе взаимностью.       — Это он тебе сказал? — хриплым полушёпотом спросила девушка; растерянная и огорошенная, она крепко сжала руки в кулаки, пытаясь совладать с собой.       Губ Линали коснулась слабая ядовитая ухмылка.       — Будь это не так, разве он слонялся бы по саду, надеясь избежать твоего общества?       Лицо Роад посерело. Она стояла неподвижно, чувствуя, как ярость застилает глаза, путает мысли. Линали могла солгать, убеждала она себя, солгать, чтобы поиздеваться и поглумиться, и её лишённое такта поведение лишь подтверждало это.       Прислушиваться к чужим доводам девушка наотрез отказывалась, ибо ничто не пугало её так сильно, как возможность оказаться отвергнутой любимым человеком. Возникшую тишину разорвал звонкий звук пощёчины.       — До чего же ты наглая, лживая мерзавка! — выплюнула Роад, с ненавистью смотря на Линали, до того оторопевшую, что надобность приложить ладонь к своей пылающей от удара щеке она игнорировала. — У нас ведь был уговор: не вмешиваться в личную жизнь друг друга, но ты без зазрения совести нарушаешь его, всячески настраивая Самуэля против меня. Почему ты так поступаешь? Чувство мести таки затмило твой скудный умишко, м, лицемерка?       Линали не отвечала. Она тяжело дышала, ощущая холодную ярость, идущую изнутри. Выходка Роад стала последней каплей, переполнившей чашу терпения девушки, и её и без того слабый голос разума окончательно умолк.       Едва ли сознавая, что делает, Линали наотмашь ударила Роад ладонью по лицу и, воспользовавшись её замешательством, резко толкнула, вследствие чего спина оной оказалась прижата к широкому стволу дерева.       — Не тебе называть меня лицемеркой, — гневно прошипела она, крепко удерживая онемевшую от испуга девицу за плечи. — Я не намерена оправдываться перед тобой. Ты можешь истолковывать мои действия так, как твоей душе будет угодно. Мне всё равно. Главное, уясни: Самуэлю не нравятся женщины, обделённые обаянием и красотой, тем более не нравятся — бесталанные и зазнавшиеся. — Губы её вдруг скривились в усмешке, выражающей нечто среднее между презрением и гадливостью. — То есть, понимаешь, Роад, абсолютно всё в тебе отталкивает его. Так что смирись уже, наконец, и живи с этим.       Нелестные слова Линали значительно поубавили спесь юной мисс Камелот. Донельзя униженная и оскорблённая, она силилась сказать хоть что-то, однако ей не удавалось даже сохранить внешнюю невозмутимость: подбородок предательски дрожал, а слёзы скапливались в уголках глаз.       Не без удовлетворения заключив, что Роад получила по заслугам, Линали отпустила её, развернулась и ускоренным шагом продолжила свой путь.       Оказавшись в поместье, девушка отыскала лестницу для прислуги, поднялась по ней на второй этаж, где была вынуждена пройти через галерею, просматриваемую из холла первого этажа; из-за этого свернуть в нужный коридор, будучи незамеченной, она не успела. Голос Тики, окликнувший её, заставил вздрогнуть, но не остановиться. Линали побежала. Периодически спотыкаясь о подол платья, она упорно двигалась к своей цели, и всё громче доносящиеся до неё приказы прекратить бессмысленную погоню ничуть не колебали её решимость.       И всё же Линали потерпела фиаско. Стоило ей пересечь порог своей комнаты и ухватиться за дверную ручку, как Тики с силой надавил на дверь, и та почти сразу распахнулась. Девушка попятилась и, прожигая неумолимо приближающегося к ней мужчину ненавистным взглядом, закричала:       — Убирайся отсюда! Не смей подходить ко мне!..       — И не подумаю.       Тики схватил Линали за запястье, и та принялась дёргать рукой, пытаясь высвободиться. Тогда он чертыхнулся и швырнул её на диванчик, примыкающий к изножью кровати. От неожиданно сменившегося положения девушка охнула и часто заморгала; она порывалась было подняться, но ноги вдруг начали наливаться свинцовой тяжестью, а сердце в груди сжиматься, не позволяя сделать полноценный вдох, так что единственное, что ей удавалось, — смотреть на мужчину немигающим взглядом, демонстрируя мнимое бесстрашие.       — Успокойся же ты, наконец, — потребовал он гневно. — Что на тебя нашло? Совсем рассудок потеряла?       — Не исключено, — процедила.       — Что произошло между тобой и Роад?       — А что ты видел?       — То, как ты её ударила, например.       — Она ударила меня первой.       Тики посмотрел на неё долгим, пронизывающим взглядом. На щеке девушки всё ещё был заметен след в виде покраснения и припухлости.       — Я тебе верю, — наконец, сказал он. — Однако не поверю, что у Роад не имелось никакого мотива. Что ты сделала, что вывело её из себя?       — Всего лишь озвучила правду, которая не пришлась ей по нраву, — уклончиво ответила Линали. — Если хочешь узнать подробности, расспроси Роад. Уверена, она с удовольствием расскажет тебе о том, какая я… отвратительная.       Несмотря на то, что в её голосе ощущалась дрожь, она говорила с нарочитой дерзостью, желая показать, что данная ситуация не кажется ей абсурдной или неправильной. Всё это походило на своеобразный акт бунтарства, предсказуемой реакцией на молчание, которым Тики не чурался мучить её. Но и сейчас он оставался предельно равнодушен к страданиям девушки, а потому не собирался их прекращать.       — Учти, что, когда Трисия прознает о случившемся, вам с Роад придётся извиниться друг перед другом, — предупредил он, решив, что силой выуживать из неё детали конфликта не стоит хотя бы потому, что они, детали, не представляли для него особого интереса. — Ещё повезло, что никто из гостей не заметил вас. По крайней мере, я на это надеюсь, иначе всей семье придётся пожинать плоды подпорченной репутации.       Тики вознамерился было уйти, но, услышав смех, стремительно превращающийся в истерический хохот, остановился у двери и обратил на Линали вопросительный взор. Та, чуть раскачиваясь вперёд-назад, засмеялась ещё громче. Понимая, что она теряет над собой контроль, мужчина какое-то время оставался немым зрителем.       — Р-репут… Пф, репутация, — с презрительной иронией выговорила девушка, хватаясь за живот и трясясь в непрекращающемся приступе смеха. — Боже… Как жаль, как же жаль, что мне нет до неё никакого дела… Как жаль…       — Линали, — процедил Тики раздражённо, недвусмысленно намекая, что ей следует умолкнуть.       — Я устала! — вдруг прокричала она, резко ударив ладонями по сиденью дивана. — Устала притворяться частью твоей семьи. Мне всё претит здесь. Абсолютно всё. Я ненавижу вас всех. Ненавижу тебя!..       Слушая, мужчина буравил Линали потемневшим взглядом, чувствуя, как злость вопреки воле искажает его черты. Быстро преодолев разделяющее их расстояние, он наклонился и грубо схватил девушку за подбородок. Она попыталась вырваться, но чужая хватка лишь усилилась, заставив её немного запрокинуть голову.       — Может, тогда мне стоит дать тебе развод? — предложил Тики пугающе ровным голосом. — Что ты на это скажешь, дорогая?       — Было бы замечательно, — съязвила.       — О, я не сомневаюсь, — осклабился он. — Но ты же понимаешь, с какими последствиями тебе придётся столкнуться, когда ты, моя маленькая пташка, покинешь свою золотую клетку?       — Обрежешь мне крылья?       — Обрежу, да так, что ты больше никогда не сможешь взлететь. — Линали сглотнула и отвела взгляд, однако мужчина, чуть дёрнув рукой, вынудил её возобновить зрительный контакт. — Всё, что есть у тебя, принадлежит мне, и никто не осудит меня, если я оставлю бывшую супругу без каких-либо средств к существованию. Прости, но так уж устроено наше несправедливое общество, да и сам я не горю желанием проявлять милосердие после содеянного тобой.       Сказанное не вызвало у девушки ни удивления, ни страха, ни возмущения. Осознание, что в этой словесной дуэли ей не победить, погасило в ней последние искры упрямства. Поэтому, когда она вновь заговорила, в её голосе и взгляде улавливались лишь усталость и смирение.       — Всё это не будет иметь для меня никакого значения, если ты действительно… — Линали осеклась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, сдерживать которые она уже была не в состоянии. — Я раскаиваюсь, Тики. Я очень виновата перед тобой. Несмотря на то, что я не люблю тебя, мне ничуть не радостно от мысли, что моя измена причинила тебе боль. Ты имеешь полное право злиться и ненавидеть, но прошу, умоляю тебя, перестань мучить меня, — с губ девушки сорвался сдавленный всхлип, а дрожащая ладонь легла на мужское предплечье удерживающей её руки. — Пожалуйста, скажи, совершил ли ты непоправимое в ту ночь?       Тики молчал невыносимо долго. Его обуяли противоречивые эмоции, из-за чего желваки на скулах напряглись, губы сжались в тонкую линию, а между бровей пролегла глубокая морщинка. Кажется, Линали в очередной раз удалось вдребезги разбить носимую им маску бесстрастия, иначе он не чувствовал бы себя донельзя обескураженным, уязвлённым и раздосадованным.       Отпустив её, он отошёл к раскрытым настежь балконным дверям, сложил руки на груди да принялся отрешённо всматриваться вдаль.       — Если скажу, что совершил, то что тогда?       — Тогда жизнь утратит для меня всякий смысл, — ответила она без малейшей заминки. — Прости, но я не смогу жить, зная, что обрекла его на гибель. Нести такое бремя мне будет не под силу.       Тики прикрыл глаза и медленно втянул носом воздух. Он не надеялся услышать что-то иное, тем не менее глухой клокочущий гнев стал стеснять ему дыхание пуще прежнего. Линали не блефовала: нездоровый лихорадочный блеск в её глазах подтверждал это. Похоже, все эти дни чувство вины не просто отравляло девушке жизнь, но подавляло волю к ней, и до сих пор только неведение не позволяло ей наложить на себя руки.       Иногда — и сейчас в частности — Тики казалось, что он был бы не прочь самолично отправить Линали к всевышнему, но отнюдь не это приводило его в ужас, а навязчивая мысль о том, что она окажется с ним солидарной.       — Он жив.       Последовавшая за признанием тишина прервалась судорожным вздохом Линали. Тики обернулся и с мрачным видом понаблюдал за тем, как облегчение затапливало девушку, отчего она всё сильнее тряслась в беззвучном плаче, сцепляя ладони в замок да прижимая их ко рту.       Достав из внутреннего кармана своего фрака конверт, Тики положил его на каминную полку.       — Вот доказательство моих слов, — сухо пояснил он и немедля покинул комнату, не заметив затаившегося в коридоре свидетеля.

***

      Ранним утром, когда солнечные лучи залили светом восточную часть поместья семьи Хэмптон, Лестер бродил по его коридорам и негромко насвистывал, нарушая мрачное безмолвие, царящее здесь последние две недели.       Неприятная беседа с Анной в театре не прошла для Гилберта даром. Старика хватил удар, посему он оказался прикован к постели: его мучили боли в сердце, вследствие чего он плохо питался, мало спал и почти не разговаривал. Тревожить его покой категорически запрещалось. Исключением являлись сиделка, ухаживающая за ним, лекарь, при каждом визите выписывающий всё новые и новые рецепты, от которых, казалось, не было никакой пользы, и дочь, — последняя пользовалась сей привилегией нечасто, ибо трещина в их некогда трепетных отношениях не только не затягивалась, но углублялась.       Конечно же, Анна искренне переживала за отца и молилась за его здоровье. Более того, она бесконечно винила себя в произошедшем, сожалея, что вообще позволила этому разговору состояться, что проявила чудовищную бестактность и дерзость в надежде заполучить ответы на волнующие её вопросы. Она не думала о последствиях, не предполагала, насколько пагубно это может отразиться на физическом состоянии Гилберта, и потому не сдерживала своего внутреннего эгоиста.       Однако, при всём этом Анна была крайне рассержена на него. Впервые в жизни она стала свидетелем того, как отца — человека с некогда несгибаемой волей и твёрдым характером! — охватило постыдное малодушие. Истинное лицо Гилберта Хэмптона имело совершенно иные черты, и девушка приходила в отчаяние от осознания, что больше не узнаёт его. Пусть ей не удалось выяснить никаких подробностей о преступлениях, в коих Тики обвинил его, сомневаться в том, что он причастен к ним, не приходилось. Её разочарованию не было предела, как и не было предела ужасу, который она испытывала, представляя, каких жертв стоило имеющееся у них состояние.       И если Анна подвергала себя нравственным и моральным страданиям, то Лестер, напротив, чувствовал себя на редкость воодушевлённым. Ситуация с Гилбертом, то бишь его сокрушительное падение в глазах дочери, вызывала у него злорадное удовлетворение, и он жадно упивался этим ощущением, думая, что был бы не прочь пожать руку Тики Камелоту в знак благодарности.       Анна ничего не утаила от Лестера, однако его не особо волновало, в каких конкретно грехах повинен их несносный отец. Момент расплаты за них — вот что имело для него значение, и ничто не расстроит его сильнее, чем исход, при котором старик сумеет оправиться от потрясения.       Спустившись на первый этаж, юноша заглянул в гостиную, где обнаружил свежую газету, оставленную прислугой по привычке. Дабы скрасить скуку, он приказал проходящей мимо служанке принести кофе, затем вальяжно развалился в кресле и принялся листать газету, уделяя внимание только тем статьям, заголовки которых вызывали повышенный интерес.       Спустя четверть часа служанка явилась с подносом, на котором сиротливо возвышалась фарфоровая чашка с кофе. Молча поставив ту на столик, она хотела было удалиться, но Лестер попросил её задержаться.       — Кто понесёт завтрак господину? — поинтересовался он, на что служанка изумлённо похлопала глазами, ответив:       — Сегодня это поручено мне.       — М, отлично, — протянул юноша, скользя по девушке откровенно неприличным взглядом, отчего та поёжилась. Будучи молоденькой и довольно симпатичной, она давно привлекала его, однако он ничего не предпринимал, правда, отнюдь не из-за отсутствия взаимности; особый статус в этом доме позволял ему не только отдавать прислуге приказы, но и не считаться с их мнением, так что он просто оттягивал неизбежное, предвкушая. — Вот что, дорогуша, отнеси это господину, — он подал ей свёрнутую в трубочку газету. — Возможно, во время завтрака ему захочется прочесть парочку статей.       Излишне самодовольный вид Лестера смутил служанку, тем не менее она взяла газету и, произнеся краткое «хорошо», поспешила уйти.       Юноша проводил девушку взглядом и следующие несколько минут провёл в тишине, наслаждаясь кофе. Затем он направился прямиком в покои сестры, надеясь, что та уже занимается утренним туалетом, а не лежит в постели, предаваясь гнетущим мыслям.       Однако надежды его не оправдались, ибо он застал Анну вовсе спящей. Издав снисходительный вздох, Лестер подошёл к ближайшему окну и принялся раздвигать тяжёлые портьеры, впуская в помещение яркий солнечный свет.       — Я разве просила меня будить? — раздражённо проворчала девушка, прячась с головой под одеялом.       — Если продолжишь спать, то тёмные мешки под глазами останутся с тобой надолго, — напомнил юноша. — А я не горю желанием наблюдать, как ты будешь сокрушаться по этому поводу.       — Ну и пусть, — послышалось приглушённо. — Всё равно у меня на сегодня нет никаких планов, кроме безделья.       — Даже к Гилберту не пойдёшь?       — Пойду, но… позже.       — Тогда привести себя в порядок необходимо, — не отступал Лестер, — иначе старика хватит новый удар при виде неухоженной дочери, ранее подобного не допускавшей.       Анна фыркнула.       — С чего вдруг тебя стало заботить его состояние?       — С того, что ты не обрадуешься, если ему станет хуже, — резонно парировал он.       Ленивым движением откинув одеяло, девушка села на кровати и бросила на юношу недовольный взгляд, дескать, он её убедил, можно не продолжать. Лестер широко улыбнулся.       — Так-то лучше.       — Не думаю.       — Почему же?       — Потому что не имеет значения, насколько безупречно я буду выглядеть, — пояснила Анна, свешивая ноги на пол. — Мне вряд ли удастся утаить от отца свои истинные чувства, а они моральных сил ему точно не придадут.       Присев на круглый стульчик, приставленный к туалетному столику, Лестер опёрся локтем о край деревянной поверхности и задумчиво хмыкнул.       — Ну, небольшую щепотку осуждения ему получить всё же не помешает, иначе он может решить, что раскаиваться в содеянном не обязательно.       Девушка устало вздохнула и поднялась, после чего накинула на плечи бархатный капот да вытащила длинные распущенные волосы из воротника, позволив им свободно струиться по спине огненно-рыжей волной.       — Я хочу согласиться с тобой, и от этого мне становится по-настоящему мерзко, — призналась она, поморщившись, — ведь он был и остаётся моим отцом.       — И тем не менее…       — Знаю, — она оборвала его резким взмахом руки. — Я не намерена его прощать. По крайней мере, не сейчас. Когда он поправится, то должен будет рассказать мне всё о своём прошлом, без лжи и утайки. И если он искренне раскается, попросит прощения, тогда… Возможно, я попробую разделить бремя его грехов.       Лестеру невыносимо захотелось закатить глаза, но он сдержался. Любовь Анны к отцу не имела границ, иначе она не цеплялась бы за него столь отчаянно, пытаясь простить ему то, что по соображениям морали прощать не полагалось. Юношу это злило и раздражало: во-первых, потому, что он понимал её, ибо испытывал к ней те же чувства; во-вторых, потому, что буквально до краёв был наполнен ядом ревности.       И яд этот отравлял его душу, толкая на совершение деяний, не имеющих ничего общего с морально-нравственными принципами.       — Звучит всё это, конечно, трогательно, — сказал Лестер с саркастичными нотками в голосе, — но что будем делать со временем? Прошло полмесяца, а мы даже вещи собирать не начали. Сомневаюсь, что Камелот-младший посчитает недуг Гилберта уважительной причиной, позволяющей ему не покидать Англию в установленные сроки.       Бросив на него сердитый взгляд, Анна взяла хрустальный графин с водой и, наполнив стакан, сделала несколько больших глотков, точно бедуин, терзаемый дикой жаждой.       — Думаю, мне нужно поговорить с Тики, — выдохнула она, опустившись на край постели и поставив полупустой стакан на тумбочку. — Если смогу убедить его, что мы не намерены нарушать условия, а значит, непременно уедем, как только папе станет лучше, то проблем не возникнет. В конце концов, уступив, он ничего не потеряет.       Тонкие губы юноши медленно растянулись в улыбке, при виде которой девушке стало не по себе, и она непроизвольно передёрнула плечами.       — А если он не проявит снисхождение, что тогда?       Возмущённо нахмурив брови, Анна хмыкнула да скрестила руки на груди.       — Считаешь Тики отъявленным подлецом, напрочь лишённым милосердия?       — В общем и целом — да, — важно кивнул Лестер, сохраняя на лице раздражающую улыбку с оттенком мрачной загадочности. — По крайней мере, я бы не советовал тебе напрасно питать иллюзии. Гилберт явно не входит в число тех, к кому Тики мог бы отнестись с пониманием и жалостью.       — Но ведь речь же не только о нём, но и обо мне! — возразила собеседница. — Я тоже пострадаю. Неужели он и меня совсем не пощадит?       Юноша развёл руками, резонно подметив:       — Ну, до сих пор он не шибко беспокоился о тебе и твоей репутации.       Анна несколько раз открывала рот, силясь выразить своё несогласие, но в итоге лишь мысленно чертыхнулась. Хоть Тики и сказал в тот вечер, что ограничивается ссылкой исключительно по причине небезразличного отношения к её судьбе, принимать его слова за чистую монету было бы опрометчиво. Тики вполне мог приврать в целях манипуляции, а потому не существовало никакой гарантии, что ради неё он снизойдёт до послаблений, изменив своим принципам.       — Ты невыносим, Лестер. Совершенно невыносим.       — Я знаю.       Лестер усмехнулся, лукаво и в то же время по-родственному тепло. Вид сестры делался всё более подавленным, что удручало его, поэтому он поднялся и приблизился к ней с искренним желанием утешить.       — Не переживай ты так, — ободрительно сказал он, взяв её руки в свои. — Неважно, с какими трудностями нам придётся столкнуться, мы непременно с ними справимся. А потому не унывай, сестрёнка. Всё хорошо будет.       Не сдержав улыбки, едва тронувшей уголки губ, девушка помотала головой.       — Так хорошо, как прежде, уже точно не будет.       — А мы не станем цепляться за прошлое, — не терял оптимизма юноша. — По приезде в Америку начнём всё заново, с чистого листа. К тому же нам вовсе не обязательно оставаться на юге, переедем на север — там общественный уклад наименее консервативен; в светских кругах балом правят деньги, и чем их больше, тем менее весомой становится репутация. Так что не имеет значения, какую тень на тебя бросят грязные делишки Гилберта. Пусть некоторые, возможно, и будут судачить, но отвернуться от тебя никто не посмеет.       — А как быть с отцом? — Лестер озадаченно нахмурил свои рыжеватые брови, и Анна, тяжело вздохнув, пояснила: — Я не уверена, что ему удастся приспособиться к столь кардинальным переменам. Ведь он немолод, и любые потрясения чреваты необратимым ухудшением его физического и душевного здоровья. Я не знаю, найдёт ли он вообще в себе силы примириться с тем, что оказался позорно изгнан из родной страны.       — Гордыня до добра его точно не доведёт, — заметил юноша не без иронии. — Да и утрата родины — это, как по мне, плата весьма незначительная. Тики мог бы отнять у старика абсолютно всё, и никто не осудил бы его за это, — до того ужасны грехи, совершённые им. И на его месте я бы молча уехал и впредь постарался не напоминать окружающим о своём существовании, а тебе предоставил бы полную свободу воли. С возможностью распоряжаться накопленным состоянием, разумеется.       Прекратив тактильный контакт, девушка неопределённо хмыкнула.       — Предлагаешь ему навсегда запереться в четырёх стенах?       — Ну, дом в Новом Орлеане имеет больше четырёх стен, — невозмутимо парировал он, — так что условия для отшельнического образа жизни там очень даже приемлемые, я считаю.       — Ты невыносим, Лестер.       Юноша ухмыльнулся.       — Ты уже говорила это.       — Знаю.       Как и ожидалось, ничего обнадёживающего Анна не услышала. Ей следовало бы не заострять внимание на отце, чтобы не погрузиться в ещё большее уныние, но продолжать и дальше бездействовать было нельзя, а брат являлся единственным человеком, с которым она могла посоветоваться. Лестер оставался верен себе: нелюбовь к Гилберту делала его жестоким, и он не упускал возможности её, эту жестокость, продемонстрировать. Но ужаснее и труднее всего было признавать, что его рассуждения — пусть и основанные на глубокой личной неприязни — не лишены здравого зерна.       Перед девушкой стояла неразрешимая дилемма: разум твердил, что она должна занять сторону брата, сердце же, наполненное жалостью и любовью, молило не отрекаться от отца.       Если Анна и намеревалась что-то сказать, то напрочь позабыла об этом, когда в комнату без стука ворвалась служанка, с которой полчаса назад пересекался Лестер в гостиной. С мертвенно бледным лицом и испуганными, широко распахнутыми глазами она сразу, без почтительного поклона, обратилась к Анне, затараторив:       — Господину плохо, мисс! Пока я наводила порядок в смежной комнате, он завтракал и читал газету, а потом внезапно начал как будто задыхаться. Я подбежала к нему, стала спрашивать, нужно ли мне позвать лекаря, но он оттолкнул меня и попытался встать с кровати… Затем он упал и-и… заплакал. Боже, я так растерялась… — Она вдруг сложила ладони в молитвенном жесте. — О, скорее же, госпожа, бегите к нему, он вас зовёт!       Несколько мгновений Анна оставалась неподвижной и смотрела на служанку невидящим взглядом. Лестер уж было хотел дотронуться до её плеча, дабы привести в чувство, но та резко поднялась и, не сказав ни слова, ускоренным шагом направилась в покои отца.       Служанка засеменила следом, тогда как Лестер выждал примерно минуту, прежде чем вышел в коридор и неторопливо двинулся вдоль него.       Когда юноша услышал отчаянный плач Анны, сопровождающийся мольбами о помощи, его сердце забилось быстро и гулко, а к щекам прилила кровь, ударила в виски. Странный прилив чувств заполнил буквально каждую клеточку его тела, и он покачнулся от лёгкого приступа головокружения. Остановившись неподалёку от настежь распахнутой двери, ведущей в комнату Гилберта, он опёрся рукой о стену и перевёл дыхание. У него возникло непреодолимое желание растянуть губы в ухмылке — настолько омерзительной, мрачной и ликующей, что сестра, увидев её, всерьёз могла бы преисполниться к нему ненавистью.       Более-менее совладав с собой, Лестер, наконец, вошёл в комнату, где перед ним предстала сцена, которую любой драматург охарактеризовал бы как нечто невероятно печальное, трогательное и волнующее.       Анна сидела на полу, удерживая на своих коленях голову Гилберта. Тот, будучи бледным, как полотно, смотрел неподвижным взглядом в потолок и, слабо хватаясь за предплечье дочери дрожащими пальцами, шевелил губами, силясь что-то произнести.       Газета, переданная Лестером через служанку, лежала неподалёку.       — Он умирает, Лестер, — вымолвила Анна сквозь слёзы. — Я не знаю, что мне делать, как ему помочь…       Юноша, завороженно наблюдая, далеко не сразу понял, что сестра обратилась к нему. Он тряхнул головой, приблизился и положил ладонь на плечо девушки, пытаясь изобразить участливость.       — Скоро лекарь будет здесь. Может, всё ещё обойдётся.       — Ему очень больно, — будто не слыша его, шептала она и гладила отца то по щеке, то по седым волосам. — О, папа, прошу, потерпи немного… Только не уходи!..       Лицо Гилберта то и дело искажалось в гримасе агонии, и Лестер, взирая на него сверху вниз, не преминул выразить одним лишь взглядом всю ту злость, обиду и презрение, что копились в нём долгие годы. Неожиданно бесцветные глаза старика замерли на юноше, и тот испуганно вздрогнул, а затем и вовсе отпрянул в замешательстве, ибо не увидел в них, глазах, ни прежнего отвращения, ни неприязни.       «Вздумал на смертном одре прощения попросить, старый ублюдок? — подумал Лестер, гневно сжимая руки в кулаки. — Ничего не выйдет. Даже твоя жалкая смерть не искупит обиду, что ты нанёс мне…»       — Папа, папочка, — стала звать Анна, заставив тем самым Гилберта медленно перевести на неё взгляд. Он больше не хватался за руку дочери и не дрожал, и её охватывал всё больший ужас от осознания, что хладный жнец вот-вот может прийти за ним. — Ты слышишь меня, папа?!       Изо рта мужчины вырвалось какое-то сипение, и девушка сильнее склонилась к нему в надежде хоть что-то расслышать; крупные капли её слёз теперь разбивались о его морщинистое лицо.       — О-обм…н-н… Обманул… м-меня…       Последовал шумный выдох, после которого взгляд Гилберта сделался остекленевшим.

***

      Линали лежала в ванне, наполненной горячей водой. Чувствуя, как тело постепенно расслабляется, наливаясь приятной усталостью, она запрокинула голову и прикрыла ставшие свинцовыми веки. Мысли лениво ворочались в ватной голове, почти не вызывая того жуткого душевного дискомфорта, что неизменно сопровождал её последнее время.       Девушка добилась своего: Тики сдался. Когда она почти уверилась в том, что Аллен убит, когда её собственная жизнь утратила было всякую ценность, он, наконец, признался, что его угрозы оказались блефом. Присланное Мирандой письмо, которое он предусмотрительно перехватил, но таки отдал ей, подтверждало это.       Снова и снова перечитывая текст письма, изобилующий также укорами и осуждениями, девушка обливалась слезами облегчения пополам с раскаянием. Колоссальное нервное напряжение, отступая, сменялось усталостью ещё более сильной, чем прежде. Она чувствовала себя истощённой, казалось, до предела, из-за чего большую часть суток проводила во сне, часы же бодрствования тратила на приступы апатии, бороться с которыми не хотелось совершенно.       Аллен жив — это единственное, что имело для неё значение, единственное, что успокаивало душу, заставляя дышать глубоко и размеренно. Что до его чувств, то она предпочла абстрагироваться от них, решив, что ещё успеет увязнуть в трясине сожалений и вины, где останется добровольно до конца своих дней…       — Мне добавить воды, госпожа?       Линали резко открыла глаза и часто заморгала, сбрасывая морок непрошенного сна. Софи стояла рядом и, ожидая ответа, с плохо скрываемым любопытством наблюдала за девушкой, будто выискивая какие-то изменения на её лице.       — Нет, не стоит, — сказала она. — Я и так здесь засиделась. Помоги мне вымыть волосы. Хочу поскорее лечь в постель.       — Хорошо.       Когда камеристка, подготовив всё необходимое, массирующими движениями нанесла шампунь на голову Линали, а затем принялась распределять его по всей длине волос, последняя, не выдержав тягостного молчания, поинтересовалась:       — Ты всё ещё винишь себя в произошедшем?       — Да.       Софи призналась сразу, без малейшего промедления.       — Я ведь не единожды говорила, что ни в чём тебя не виню, — устало вздохнула Линали. — То, что ты хотела и пыталась помочь мне, уже многое для меня значит. И потому знай: я безмерно ценю твою преданность, хоть и понимаю, что не заслуживаю её.       — Но почему?! — непроизвольно воскликнула та, изумившись. — Почему не заслуживаете? Я же…       — Ты рисковала собственным положением, — мягко перебила девушка и, повернув голову, взглянула на лицо служанки: густо покрасневшее и возмущённое. — И ради чего? Ради моих безумных прихотей. Более того, я нагло пользовалась тобой, твоей верностью, совершенно не задумываясь о том, каково тебе приходится.       Губы Линали тронула виноватая полуулыбка, тогда как Софи, будучи взволнованной и растерянной услышанным, молчала, временно утратив способность формулировать внятную речь.       Она извинялась перед ней. Перед служанкой. Человеком, о чувствах которого ей, как госпоже, беспокоиться не полагалось в принципе. Софи ужасно захотелось расплакаться и с апломбом заявить, что это она не заслуживает её доброты, доброты необыкновенной и безграничной, что именно она должна просить прощения за свои дерзкие выходки, то бишь за проявление недовольства и осуждения. Однако камеристка сдержалась, поскольку знала наверняка — подобный эмоциональный порыв не будет воспринят Линали положительно.       — То, что вы совершили, не было безумной прихотью, — наконец, робко произнесла она, — так я считаю. Вами двигала любовь к человеку, с которым судьба отказалась вас связывать, и вы просто не могли с этим примириться. В ваших действиях не было корысти, лишь желание почувствовать себя счастливой, не более.       — Это «желание» едва не погубило его, — с едкой иронией усмехнулась Линали, отвернувшись.       Софи не нашлась с ответом, должным подбодрить девушку, поэтому, поджав губы, продолжила заниматься гигиеной волос оной. Спустя минут десять, когда Линали вылезла из ванны и завернулась в широкое льняное полотно, то нарушила молчание, сказав:       — Спасибо. — Камеристка недоумённо захлопала ресницами, и девушка, положив свою ладонь на её плечо, добавила: — Спасибо за то, что пытаешься понять меня, а не осудить. Теперь, зная это, на душе у меня значительно полегчало.       Щёки Софи, едва успевшие вернуть себе привычную бледность, вновь приобрели пунцовый оттенок.       — Ну что вы, госпожа, не нужно… — растроганно залепетала она, на что Линали покачала головой, резонно заметив:       — Нет ничего зазорного в том, чтобы принять чужую благодарность, тем более если она заслуженная.       Служанка улыбнулась и коротко закивала, соглашаясь. Линали удовлетворённо хмыкнула и, посчитав разговор завершённым, отправилась в спальню, где намеревалась одеться и дождаться Софи, оставшуюся в ванной для наведения порядка. Купание в горячей воде усилило желание быстрее очутиться в постели и забыться в блаженной сонной неге, поэтому девушка решила, что в этот раз не станет утруждать себя выполнением прочих гигиенических процедур, вроде расчёсывания волос и ухода за лицом и руками; если она успеет закутаться в одеяло и уснуть, то камеристка не потревожит её, лишь задёрнет портьеры и выключит свет, после чего бесшумно удалится.       Однако бесхитростному плану Линали не суждено было осуществиться. Войдя в спальню, погружённую в полумрак, девушка издала испуганный вздох, достаточно громкий для того, чтобы Софи, услышав его, прибежала следом и обнаружила причину внезапного потрясения своей госпожи.       На кровати, облокотившись локтями о колени, сидел Тики. Внешний вид его был небрежен: рукава рубашки закатаны, воротник расстёгнут, а густые тёмные кудри, некогда «укрощённые» с помощью тщательной укладки, свободно падали на лоб. В руке мужчина удерживал открытую бутылку вина, и пока девушки глядели на него в немом изумлении, он сделал пару глотков прямо из горла.       — Софи, ты можешь идти, — разорвав, наконец, тишину, сказала Линали не терпящим возражений тоном.       Служанка поклонилась и немедля покинула комнату, оставив супругов наедине. Чувствуя напряжение, грозившее перерасти в откровенный страх, Линали сглотнула. Сонливость как рукой сняло. Их последний разговор, в ходе которого она вымолила у него правду насчёт Аллена, состоялся несколько дней назад. С тех пор они даже не виделись, поскольку Тики либо вовсе отсутствовал в поместье, либо проводил большую часть времени в своём кабинете или же покоях, отказываясь от семейных обедов и ужинов. Более того, ей ещё не доводилось видеть его в таком… состоянии. Он был настолько пьян, что, казалось, напрочь утратил «обличье» холёного аристократа, — и это делало его непредсказуемым.       — Появился какой-то особенный повод? — осмелилась поинтересоваться она, поскольку мужчина хранил раздражающее до чёртиков молчание.       — О да, появился, — криво ухмыльнулся он. — Я праздную удачно свершившуюся месть.       Брови девушки взметнулись вверх.       — Месть?       — Именно. Если хочешь узнать подробности, прочти статью на второй странице.       Тики протянул газету, что покоилась подле него, и девушка хоть и приблизилась, чтобы взять её, но сохранила максимально возможную дистанцию. Развернув газету, она почти сразу наткнулась на новость, по мере прочтения которой изумление на её лице отражалось всё явственнее.       — Гилберт Хэмптон мёртв, — произнесла она с неподдельным ужасом. — Тут говорится, что у него остановилось сердце, когда он находился дома… Но я не понимаю… Какое отношение к этому происшествию имеешь ты? Неужели ты причастен к его смерти?       Мужчина растянул губы в самодовольной ухмылке.       — Самую малость.       — Но зачем тебе понадобилась его смерть? За что ты мстил?       Будучи ошеломлённой и потрясённой, Линали даже не успела задаться резонным вопросом, а почему Тики вообще вздумал рассказать ей об этом — сейчас, когда их отношения представляли собой наиболее горькую смесь из разочарования, презрения и ненависти. Впрочем, повышенный интерес к деталям произошедшего, прежде всего, был обусловлен фактом её личного знакомства с Анной Хэмптон, поэтому мотивация мужа не казалась ей особенно важной.       Пригубив бутылку, Тики вдруг смерил фигуру девушки, прелести которой по-прежнему скрывались за одной лишь тонкой льняной тканью, недвусмысленным взглядом.       — Для начала надень что-нибудь поприличнее, — скорее потребовал, нежели попросил он, — иначе я за себя не ручаюсь. Я слишком пьян, и, если ты продолжишь стоять передо мной в таком виде, мне вряд ли удастся сохранить над собой контроль.       Из-за горячей волны стыда и смущения, накрывшей её, девушка покраснела до самых кончиков волос. Уронив газету на пол, она спешно спряталась за ширмой, на которой висели подготовленные для неё сорочка и капот.       — Так-то лучше, — хмыкнул мужчина, делая очередной глоток вина. Не став дожидаться, пока Линали оденется, он признался: — Гилберт повинен в смерти дорогих мне людей. За это я и заставил его поплатиться.       Девушка застыла, едва начав завязывать на талии пояс. Ей вдруг отчётливо вспомнилась сцена на ипподроме, когда Тики, отвечая на её вопросы о Хэмптонах, отозвался о главе семейства в негативном ключе, а затем, беседуя с ним, сопровождал каждую свою фразу двусмысленными намёками, пропитанными иронией и сарказмом. Тогда это показалось ей странным, но не более. Теперь же этот случай обрёл смысл, стал одним из нескольких пазлов, должных сложиться в цельную картину.       Выйдя из-за ширмы, Линали с искренней обеспокоенностью спросила:       — Что произошло?       Прежде чем заговорить, Тики выдержал паузу, задумавшись. Ему жутко захотелось закурить, и только отсутствие при себе сигарет, которые он оставил в своём кабинете, вынудило его подавить возникшую потребность в табаке.       — Их звали Джим и Сет, — начал он издалека. — Один был сыном прачки, другой — кухарки, прислуживающих в доме моего отца. Я не помню, как подружился с ними, зато помню, насколько сильно дорожил каждым из них. Мне было одиннадцать, и классовые различия ничего для меня не значили. Они были моими ровесниками — простыми, жизнерадостными парнями, лишёнными всякого снобизма, и меня влекло к ним, влекло настолько, что я нагло игнорировал требования отца «прекратить общение со всяким сбродом». — Мужчина гневно скривил губы. — Мне следовало подчиниться, но, к сожалению, я слишком поздно понял это…       Тики замолчал, отвлёкшись на выпивку. Линали же, с замиранием сердца ожидая, когда он продолжит, присела на край кровати у самого изножья.       — А ведь я искренне недоумевал, почему должен перестать дружить с теми, кто приходится мне по душе, — с горечью усмехнулся он. — Казалось, у меня с ними было так много общего: мы любили рыбачить, исследовать округу вдоль и поперёк, кататься на лошадях, которых конюх тайно давал нам в распоряжение, — в общем, скучать нам было некогда. Читать никто из них не умел, поэтому делал это я, причём ужасно гордился своим умением приводить их в восторг всеразличными приключенческими историями, тщательно отобранными мной в семейной библиотеке. Это вдохновляло их на мечты о большом будущем, куда более значимом и светлом, чем то, что предрекало им низкое социальное положение.       — А твой брат? Как он относился ко всему этому? — спросила девушка, не сдержавшись, на что мужчина пожал плечами, прямо ответив:       — Шерил никогда не упрекал меня, не пытался «образумить», но и поддержки никакой не выказывал, предпочитая сохранять нейтралитет. Мой старший братец всегда был любимцем отца, его гордостью, и думается мне, он не хотел разочаровывать его и в то же время не желал оказывать на меня какое-либо давление, считая, что я всего лишь ребёнок и неизбежное взросление всё расставит на круги своя, рано или поздно заставив меня забыть об этой «нелепой» дружбе.       — Выходит, он не помог тебе и тогда, когда их настигла… беда? — осторожно предположила Линали.       Тики повернул голову, чтобы взглянуть на неё, и последняя только теперь разглядела, до чего же усталыми были чёрные омуты его глаз.       — Нет, — выдохнул он, — хоть я и просил его об этом. Шерил был убеждён, что случившееся станет для меня уроком. Но, кажется, сейчас он сожалеет, иначе вряд ли присоединился бы к моей карательной кампании против Хэмптона.       — Но как… Что это оказался за «урок»?       — Вот тут-то Хэмптон и сыграл свою роль, — мрачно произнёс Тики, крепко сжав пальцами горлышко бутылки. — Когда зависть окончательно поглотила в нём «друга», которым старик мнил себя долгие годы, он решил проверить на прочность репутацию отца, и я был выбран в качестве средства для достижения этой цели. Своеобразная шалость, ничего серьёзного. Хэмптон знал о моих «неправильных» друзьях, что счёл прекрасной возможностью отвести от себя какие-либо подозрения. Он подослал к нам одного юнца, не в меру болтливого, ушлого и пронырливого: тот то появлялся, то исчезал, но завоёвывал нашу симпатию до того умело, что даже я — пусть и обладая тогда скорее интуитивным скептицизмом, нежели осознанным, — упорно не замечал подвоха. Он утверждал, что вырос в Ист-Энде, был старше и опытнее, и это распаляло в нас любопытство, во мне так особенно, ведь я интересовался миром, к которому не принадлежал.       Мужчине понадобилось сделать два небольших глотка, чтобы окончательно опустошить бутылку; полминуты побуравив ту угрюмым взглядом, он шумно вздохнул и поставил её на пол.       — Так, на чём я остановился?       Похоже, Тики не преувеличил, когда заявил, что слишком пьян, подумала Линали, пересказывая последние несколько фраз и глядя на то, как он морщится и трёт пальцами переносицу.       — Думаю, нет смысла рассказывать, как он проводил нам «экскурсии» по закоулкам этого самого Ист-Энда, как мы осваивали некоторые премудрости воровского ремесла, как пробовали дешёвое пойло и как после этого заглядывали в недра грязных борделей, пытаясь выяснить, что же там происходит, — Тики издал короткий смешок, — на редкость отвратительное зрелище… Но все эти шалости сошли бы нам с рук, если бы этот паршивец не добился нужного Гилберту результата. Однажды он привёл нас в опийную курильню, сказав, дескать, места более необычного во всём Лондоне не сыскать. Я почти ничего не знал об этом наркотике, поэтому боялся лишь, как бы другие не сочли меня жалким трусом, не решающимся попробовать то, о чём так много шепчутся взрослые. И я попробовал, мы все попробовали… А после нас обнаружили в полубессознательном состоянии возле здания министерства. Меня, Джима и Сета. «Приятель» наш, разумеется, исчез, будто его и не было.       — То есть Хэмптон таким образом спровоцировал скандал, — задумчиво проговорила Линали. — Тебя узнали и не преминули придать случившееся огласке.       — Не каждый день на улице можно увидеть графского сына, одурманенного опием, — с иронией заметил мужчина. — Газеты и журналы до-олго пестрели заголовками о этом событии. Слишком уж многим хотелось перемыть кости нашей семье, и они делали это с завидным усердием.       — Твой отец был…       — …в ярости. О да, — протянул Тики. — Казалось, он готов был без зазрения совести свернуть мне шею, и только страх перед последствиями вынудил его сдержаться.       Линали едва не издала нервный смешок. Пусть он и говорил в беспечной манере, но вряд ли утрировал.       — Что он сделал? Как поступил с тобой и твоими друзьями?       — Хэмптон посоветовал ему избавиться от них, ведь якобы именно они стали причиной, по которой я опорочил «доброе» имя нашей семьи, попав под их негативное влияние.       — Избавиться?       Девушка невольно перешла на шёпот. Мужчина выдержал паузу: желваки на его скулах заходили, а взгляд опустился на руки, то и дело сжимающиеся в кулаки.       — Как много ты знаешь о работных домах?       Почувствовав себя дурно, Линали сглотнула.       — Достаточно, чтобы не опуститься до пожеланий очутиться там кому бы то ни было.       — Более точного определения и не придумаешь, — хмыкнул собеседник. — Так вот, во времена своей бурной молодости эти подонки занимались переправкой детей за границу, где продавали их в эти прекрасные заведения. И поскольку старые привычки остались, ими единогласно было решено отправить моих друзей в одно из таких мест.       Девушка вдруг отчётливо вспомнила, как по приезде Тики из Канады она нашла в его кабинете журналы, в одном из которых значились имена обоих мальчиков. Её сердце сдавило от жалости при мысли о том, через какой, должно быть, ад пришлось пройти этим невинным детям.       — Они скрыли это от тебя, — заключила она.       — Много лет я наивно полагал, что отец просто уволил их матерей, поэтому они и исчезли из поместья. Мне казалось, что утрата прав на часть наследства и невозможность продолжать общение с друзьями — вполне достаточное наказание, я и подумать не мог, что в действительности всё обстояло намного хуже. — Тики презрительно фыркнул. — Видимо, отца мало прельщала перспектива стать объектом ненависти для собственного сына, и он предпочёл утаить детали.       — Когда ты узнал, что с ними сталось?       — Уже после смерти отца. Всего за пару лет до знакомства с тобой. Мне удалось разыскать подосланного Хэмптоном парня, и, выбив из него правду, я занялся поиском компромата — и вот теперь, наконец, могу считать себя отмщённым.       — Но ты по-прежнему винишь себя, не так ли?       Мужчина обратил на Линали резкий, нахмуренный взор.       — С чего ты взяла?       — Ты не выглядишь удовлетворённым, — несколько сконфуженно, но уверенно констатировала она, и Тики, некоторое время помолчав, запустил пальцы в свои волосы и усмехнулся с едкой горечью.       — Если бы я не был столь эгоистичен и беспечен, они бы не сгинули в муках, будучи подвергнутыми физическому насилию в виде каторжного труда и избиений.       — Ты был ребёнком.       — Это не оправдание.       — И тем не менее…       — Я вряд ли когда-нибудь смогу простить себя, — заявил он твёрдо. — Но мне приятно слышать, что ты придерживаешься иного мнения, что тебе… не всё равно.       В его прямом взгляде девушка уловила чувство признательности, отчего не на шутку смутилась.       — Мне не чуждо сострадание, — сказала она, не в силах что-либо поделать со стремительно алеющими щеками.       — Я знаю.       — Поэтому и рассказал мне об этом?       — Возможно, — его губы тронула слабая ироничная улыбка. — Внезапно я ощутил острую необходимость кому-то открыться, излить душу. Впрочем, если бы я не усыпил свою гордыню алкоголем, то вряд ли пришёл бы к тебе.       Линали промолчала. Испытывая смешанные чувства, она размышляла, как ей следует отнестись к произошедшему. Безусловно, сии откровения кардинально меняли всё её представление о Тики, его характере, мыслях и чувствах, вынуждая признать, что она во многом заблуждалась, была предвзята, и ей ещё предстояло выяснить, насколько. Более того, девушка искренне сочувствовала ему, считая, что свершённая им месть вполне справедлива. Однако куда сильнее в данный момент её волновал вопрос, являются ли действия Тики первым шагом на пути к примирению. Стоит ли воспользоваться его теперешним состоянием в попытке завоевать утраченное доверие, ведь, если он и вправду желает мира, значит, не охладел к ней…       Ощутив лёгкое прикосновение костяшек пальцев к щеке, девушка вздрогнула и с изумлённой настороженностью взглянула на Тики, придвинувшегося непозволительно близко. Его лицо отражало мрачную задумчивость, и она невольно затаила дыхание да замерла, гадая, что он намерен предпринять.       — Что, тяготит моя близость? — поинтересовался он с саркастичной усмешкой, задержав пальцы на её подбородке и чуть сжав их.       — Ты вряд ли поверишь, если я скажу «нет», — парировала она несмело.       — Но, если я вздумаю овладеть тобой прямо сейчас, ты не станешь сопротивляться.       Не вопрос — констатация факта. Линали нечего было оспорить. Она действительно не имела права отказывать ему, причём отнюдь не потому, что являлась его женой.       Ладонь мужчины огладила изящную шею девушки и легла на взволнованно вздымающуюся грудь; губы коснулись мочки уха, и дыхание — горячее, с терпко-сладковатым запахом алкоголя — опалило кожу, немедленно отозвавшуюся волной мурашек.       Противоречивое поведение Тики озадачивало, ведь до этого вечера он неизменно проявлял к ней лишь презрение вкупе с брезгливостью. В итоге она, немного запрокинув голову и позволив тем самым беспрепятственно целовать свою шею и линию челюсти, не удержалась и прямо спросила:       — Разве ты не должен испытывать… отвращение?       — Должен, — согласился он, обхватывая свободной рукой девичью талию, притягивая ближе, — но тогда мне следовало бы отказаться от тебя ещё в нашу первую брачную ночь.       — Почему же ты не отказался?       — Почему?.. — повторил Тики с деланной задумчивостью и резко надавил ладонью на грудную клетку девушки, заставив лечь на спину; нависнув над ней, он принялся всматриваться в её лицо не то раздражённым, не то гневным взглядом. — Я был в бешенстве. Мало того, что ты была не невинна, так ещё имела наглость злорадствовать по этому поводу, так что я ничуть не преувеличу, сказав, что безумно жаждал твоей смерти в тот момент. — Его длинные пальцы угрожающе сомкнулись на её шее, однако она, никак на это не отреагировав, продолжила молча смотреть на него. — Но всё же мне стало не по себе от того, насколько сильно меня утешала мысль о твоём удушении, и я подумал: «Разве это не справедливая цена за принудительный брак? Разве ты не имеешь право в отместку уязвить меня, причинить боль?» Конечно, сие заключение не умалило моей досады, поэтому мне хотелось обращаться с тобой как с падшей женщиной, из-за чего я долго и старательно подавлял в себе все чувства, кроме вожделения, — и твоя холодность этому лишь потворствовала.       Тики убрал руку от шеи Линали и любовно, точно скульптор, испытывающий удовлетворение от проделанной работы, очертил подушечками пальцев правую сторону лба девушки, затем скулу и подбородок, а напоследок дотронулся до слегка приоткрытых губ, чуть надавив на них; его лицо при этом оставалось мрачным и напряжённым.       — Я не знаю, как тебе это удаётся, но ты буквально сводишь меня с ума, маленькая своенравная ведьма, — вдруг произнёс он почти шипя. — Я так сильно злюсь и ненавижу тебя и в то же время страстно хочу заполучить твоё сердце и душу. Чтоб принадлежала мне целиком и полностью, без остатка…       Втиснув колено между бёдер девушки, он чересчур крепко обхватил ладонями её лицо, и она поморщилась из-за возникшего дискомфорта.       — Что есть у того оборванца, чего нет у меня? Чем он лучше меня?       Изумляясь несвойственным натуре Тики откровениям, Линали растерянно хлопала ресницами, не представляя, что ей следует ответить. Но поскольку он продолжал удерживать её, требовательно впиваясь взглядом в глаза, она таки вымолвила:       — Прости, но я… Я не могу сказать, ты не поймёшь.       Мужчина, явно недовольный услышанным, разочарованно приподнял бровь.       — Может, и не пойму, — хмыкнул он, — но предположу. Он оказался рядом как раз тогда, когда ты особенно сильно нуждалась в чужой поддержке из-за потери родителей. Конечно же, он был очарован тобой, а потому щедро одаривал тебя вниманием и заботой; и — конечно же! — твоя наивная, незрелая и до невозможности эгоистичная душа потянулась к нему, такому доброму и отзывчивому пареньку. И если бы ты осознанно не изменила мне, я предпочитал бы придерживаться мнения, мол, на самом деле он являлся подонком, нагло и беспринципно обесчестившим тебя, но не-ет, продолжать и впредь заниматься самообманом я не намерен.       Линали нахмурилась, пытаясь определиться, нравится ли ей ход его мыслей; её смятение вызвало у него лукавую и до неприличия самодовольную ухмылку.       — Ты знала, что Комуи ни за что не даст своё согласие на ваш брак, поэтому тебе не удалось придумать ничего лучше, кроме как отдаться на милость своему бунтарскому нраву, то бишь лечь в постель с этим оборванцем, добившись тем самым желаемого.       Посчитав чужие слова возмутительными, Линали вспыхнула и что есть мочи толкнула Тики обеими руками в грудь в надежде высвободиться. Однако ничего у неё не вышло. Хоть он и был вынужден отстраниться и выпрямиться, но из своего плена не выпустил, напротив, «усугубил» её положение, почти играючи ухватив за запястья да прижав их к матрасу у неё над головой.       — Погоди, милая, я же ещё не закончил, — сказал он, посмеиваясь; правда, весёлость эта казалась напускной. — К сожалению, всё пошло не по плану. Когда ты совершила грехопадение, в тебе необычайно громко заговорил голос совести, и ты тянула время, боясь причинить брату — и без того переживающему не самый лучший период своей жизни — боль. В итоге случился переезд в Лондон и твоё замужество. Впрочем, то, что Комуи так и остался в неведении, к лучшему, ведь в противном случае он мог отправиться к праотцам гораздо раньше.       — Прекрати издеваться надо мной, — гневно процедила Линали.       — Скажешь, что это неправда? Но разве не ты убеждала меня, дескать, всё произошло исключительно по твоей инициативе?       Девушка медлила. Будучи оскорблённой и пристыженной, она поджала губы и отвела взгляд, борясь с совершенно неуместным сейчас чувством собственного достоинства.       Или же с гордыней?       — Это правда, — наконец, выдохнула она. — С самого начала я, ведомая эгоистичными побуждениями, шла наперекор общественным устоям, высмеивала и презирала их, и это… едва не привело меня и невинного человека к гибели.       Тики удовлетворённо хмыкнул, а после наклонился, провёл носом по её щеке да невесомо коснулся губами уха, томным полушёпотом произнеся:       — Вот видишь, в твоей душе не так уж много света. В моей его ещё меньше. Так что у нас с тобой гораздо больше общего, чем кажется, моя дорогая…       Линали не успела ничего добавить, потому как мужчина увлёк её в поцелуй. Обманчиво робкий поначалу он, поцелуй, быстро стал перерастать в более напористый и требовательный; и девушка безропотно отвечала, целуя столь же беззастенчиво, горячо и страстно, проникая языком в чужой рот и позволяя «исследовать» свой. Тики, не выдержав, глухо застонал. Перестав удерживать Линали за запястья, он вновь (но без прежней грубости) обхватил ладонями её голову, запустил пальцы в волосы и продолжил с удвоенным усердием, точно голодный зверь, терзать девичьи губы своими.       Когда этого ему стало недостаточно, он принялся осыпать влажными поцелуями шею и ключицы Линали, при этом одной рукой сминал её грудь, прячущуюся под слоем одежды, наличие которой теперь утратило всякий смысл. Желая исправить этот «недочёт», он потянулся было к поясу капота, дабы развязать его, но замер, обнаружив, что девушка делает это сама.       Их взгляды встретились: его — изумлённый, заволочённый пеленой похоти, и её — недвусмысленный, вызывающий. Молча, не прерывая зрительного контакта, Линали медленно и дразняще распахнула халат, предоставив чужому взору шёлковую сорочку, неприлично облегающую хрупкую женственную фигуру.       — Ты что-то задумала, плутовка? — спросил он, тяжело дыша. — Твоя податливость не заставит меня забыть о предательстве, а воображать, будто ты хочешь меня, — тем более.       Девушка улыбнулась с фальшивой застенчивостью.       — Ты же сам утверждал, что я не стану сопротивляться. Я и не сопротивляюсь.       Несколько мгновений Тики буравил Линали скептичным взглядом. Было бы глупо пытаться обвинить её в манипуляции, ведь он поддался искушению по собственной воле, посему сказал лишь:       — Я непременно пожалею об этой ночи.       Мужчина схватился за края сорочки и задрал до самой груди. Затем огладил ладонями девичью талию, скользнул к бёдрам и, крепко сжав их, широко раздвинул. Вид почти полностью обнажённой девушки да в столь вызывающей позе показался ему до умопомрачения соблазнительным, и он, чувствуя, как жалкие крупицы терпения стремительно иссякают, принялся избавляться от рубашки, не расстёгивая пуговиц — срывая их. Когда же брюки с исподним бельём отправились вслед за рубашкой на пол, он немедля проник в её влажное разгорячённое лоно, невольно испустив стон.       Линали обняла Тики за шею и обхватила ногами бёдра, призывая продолжить начатое. Последовавшие ритмичные толчки заставили обоих дышать частыми рваными вздохами, которые то и дело заглушались пылкими поцелуями.       Когда же всё закончилось, и Тики, уставший и обессиленный, навалился на Линали всем весом, уткнувшись лицом в шею, последняя как-то успокаивающе стала поглаживать его по спине и волосам, чувствуя, как бешено колотится сердце у него в груди. Девушка не моргая смотрела в балдахин и улыбалась. Её вдруг охватило мрачное ликование. Теперь, что бы Тики ни говорил, как бы ни отрицал, она знала, что имеет над ним гораздо больше власти, чем могла себе ранее представить. Отказываясь верить в подлинность его чувств, игнорируя их, она совершала большую ошибку, стоившую ей потрясения, схожего разве что с предсмертной агонией.       Впрочем, не было никакой гарантии, что в ином случае всё не обернулось бы для неё куда более страшными муками.       Одно Линали знала наверняка — Тики не желает, чтобы между ними разверзлась бездонная пропасть ненависти, перекинуть мост над которой будет невозможно.       А значит, жизнь Аллена вне опасности.

***

      К утру за окном начала бушевать непогода. Небо походило на залитый чёрной краской холст, иногда расчерчиваемый загадочными узорами грозовых всполохов. Линали проснулась от капель дождя, громко забарабанивших по стёклам. Она открыла глаза и лениво осмотрела погружённую в полумрак комнату.       Тики рядом не оказалось, хотя она точно помнила, что заснула в его собственнических объятиях. Видимо, он действительно пожалел о том, что вздумал явиться к ней в состоянии подавленной алкоголем гордости, вызвавшем тягу быть излишне откровенным и непредусмотрительным, и потому исчез, стоило его сознанию немного проясниться.       «Не удивлюсь, если он продолжит вести себя холодно и отстранённо, — подумала Линали. — Впрочем, меня это даже позабавило бы…»       Однако понаблюдать за поведением Тики ей возможности не представилось, поскольку выяснилось, что ещё на рассвете он в компании брата уехал в Ирландию. На удивлённый вопрос Трисии о том, почему Тики не потрудился сообщить об этом немаловажном факте собственной жене, девушка отмахнулась, сказав, мол, из-за своего недомогания начала путать даты.       В итоге следующие несколько дней прошли спокойно и размеренно. И Линали наслаждалась этим затишьем, не обременённым тяжкими, сводящими с ума тревогами. К ней вернулся аппетит, бессонница отступила, благодаря чему её глаза, как и прежде, заблестели живым блеском, а кожа приобрела здоровый оттенок.       Окружающий мир наполнился красками, кажущимися теперь по-особенному завораживающими, и девушка, любуясь ими, чувствовала, что, наконец, вновь обрела способность дышать полной грудью.       Покой Линали нарушала разве что Роад, а точнее неумолимое желание Трисии добиться воцарения мира. Последней так и не удалось выяснить, что конкретно стало причиной разлада между девушками. Роад хранила угрюмое молчание — видимо, опасалась, что мать ей не поверит и обвинит в клевете, — и Линали так же решила не раскрывать деталей, сказав, дескать, возникло недопонимание, из-за которого они повели себя совершенно неподобающим для леди образом, о чём ужасно сожалеют и клянутся, что ничего подобного впредь не допустят; Трисия гневно поджала губы и укоризненно покачала головой, дав понять, что не верит услышанному, но всё же отступила, потребовав, чтобы девушки непременно попросили друг у друга прощения. В итоге обе не без колоссальных усилий выдавили из себя нужные слова, но те оказались настолько неискренни и фальшивы, что Трисии сделалось дурно, и она, сокрушённо вздохнув, удалилась в свои покои.       Несмотря на то, что Линали предпочла испытывать к Роад глубокое безразличие, она не могла не замечать, что буря в её душе продолжала бушевать, и оставалось лишь гадать, каковы истинные масштабы этой самой бури. Если поначалу Роад открыто буравила Линали взглядом, полным ненависти, неприязни и откровенного отвращения, то в какой-то момент стала избегать какого-либо контакта в принципе. Негативные чувства по-прежнему переполняли её, однако в ней как будто что-то переменилось. Казалось, она становилась всё более замкнутой, задумчивой и оттого напрочь отчуждённой. Тем не менее Линали этому явлению особого значения не придала, поскольку не имела никакого представления о его природе.       Накануне пятого дня с момента отправления братьев Камелот в Ирландию Трисия в непререкаемой манере объявила, что Линали с Роад должны немедленно подготовиться для бала-маскарада, на который их пригласила супруга одного из многочисленных друзей Шерила, занимающего видное место в парламенте.       Линали не проявила живого интереса к грядущему мероприятию, но всё же послушно приступила к сборам, решив, что ей не помешает развеяться. Роад отчего-то тоже не выглядела обрадованной, что было на неё совершенно не похоже, ибо она никогда не упускала возможности выйти в свет. Более того, её отчуждённость сменилась какой-то странной, почти болезненной возбуждённостью: она раздражалась по любому поводу, грубила прислуге и даже дерзила матери, и последняя, потерпев фиаско в попытке приструнить дочь, в отчаянии принялась угрожать, мол, отец по возвращении непременно накажет её, желательно посредством порки; Роад не торопилась этому верить, а потому не изменила своего поведения.       В итоге на балу Трисия — и без того неважно себя чувствующая — была вынуждена прикладывать титанические усилия, чтобы скрывать от окружающих, в каком прескверном расположении духа находится из-за своей несносной, по её же словам, дочери. Саму Роад негодование матери, казалось, никак не коробило; стоило им обменяться приветствиями с хозяевами дома, что по обыкновению встречали гостей в холле, как она затерялась среди пёстрой толпы мужчин и женщин, лица которых скрывались под масками преимущественно белых и чёрных цветов.       Линали тоже надолго не задержалась в компании Трисии, поскольку была приглашена уже на первый танец одним молодым кавалером, опередившим Самуэля Парсона, — с последним она зареклась ни танцевать, ни даже беседовать, дабы ненароком не вывести Роад из себя; всё-таки усугублять конфликт, почти лишённый надежды на мирное разрешение, совсем не хотелось.       Если бы Тики присутствовал на балу, то непременно подметил бы (мысленно уж точно), насколько Линали изумительно выглядит в своём атласном тёмно-синем платье с турнюром, превосходно гармонирующим с белыми перчатками, отливающей серебром маской и жемчужными украшениями в виде серёг и длинной нити бус, трижды обвитой вокруг шеи. Впрочем, комплиментами её не обделяли, и способствовало этому «пиру самолюбия» как раз-таки отсутствие подле неё законного супруга, которого юные джентльмены попросту побаивались, ибо не единожды сталкивались с его недобрым прищуром в моменты, когда оному казалось, что девушке оказывают излишнее внимание.       Как бы там ни было, но для Линали этот вечер проходил в весёлой и беспечной атмосфере, правда, ровно до тех пор, пока до неё не стали доноситься разговоры, касающиеся смерти Гилберта Хэмптона. И она предпочла бы вовсе не прислушиваться к ним, дабы не омрачать своего настроения, тем не менее, оказавшись за ужином в компании двух молоденьких дам — скорее хороших приятельниц, нежели подруг, — бурно обсуждающих произошедшее, избежать неприятной темы ей не удалось.       — Бедняжка Анна, — сочувственно говорила одна, — как она переживёт такое горе? Она ведь теперь сирота, к тому же незамужняя…       — Если ты переживаешь за её финансовое благополучие, то можешь быть уверена — мистер Хэмптон наверняка завещал всё своё имущество ей, — заверила ту другая, рассуждающая холодно, но здраво. — Слишком уж он любил Анну, чтобы пренебрегать её будущим. Так что она, приобретя права на солидный капитал, сможет распоряжаться своей жизнью ровно так, как ей вздумается, — а это, прошу заметить, удача, притом исключительная.       Линали закивала, соглашаясь с вышесказанным, тогда как первая девушка, возмущённо фыркнув, протянула:       — Ну, как ты можешь быть такой бессердечной? Дочь потеряла отца, а ты об имуществе печёшься, точно поверенный.       — Тебе не помешало бы чаще брать в руки газету, дорогая, — заметила собеседница, — тогда бы ты, вероятно, уже знала, что сильно скорбеть по такому отцу, как мистер Хэмптон, не стоит.       — О нём написали что-то плохое?       — Не то слово. В газетной статье недельной давности его недвусмысленно обвинили в причастности к деятельности одной организации… Конечно, нельзя исключать, что человека вполне могли оклеветать, но торговля детьми бедняков — обвинение крайне серьёзное.       Если одна девушка, прикрыв обеими ладонями рот, пребывала в ужасе о услышанного, то Линали пришлось изобразить удивление, чтобы никто ненароком не заподозрил, что ей известно, кто является автором этой статьи, судя по всему, и ставшей для Хэмптона роковой.       — Статью опубликовали анонимно? — уточнила она для приличия.       — Разумеется, — был ответ. — Возможно, этот некто хотел проверить на прочность репутацию мистера Хэмптона, вот и опубликовал столь скандальную статью.       — Похоже на то, — задумчиво произнесла Линали и вздрогнула, ибо прямо перед ней поставили бокал, наполненный полупрозрачной игристой жидкостью. — Мы не просили шампанское…       Девушка подняла глаза на худощавого темноволосого слугу, что замер, чуть склонившись с подносом в руках, на котором стояло ещё пять таких же бокалов; лицо его полностью скрывалось за чёрной матовой маской, — вся прислуга носила идентичные этой, дабы соответствовать заявленной хозяевами поместья тематике бала.       — Гм, прошу прощения, госпожа, — заговорил он несколько растерянно, — но нас обязали подавать все имеющиеся напитки, чтобы угодить предпочтениям каждого гостя.       — О, ясно, — сказала Линали, почувствовав себя неловко, — тогда не смею вам мешать.       Слуга кивнул и, прежде чем перейти к другому столику, поставил два бокала перед её приятельницами.       Спустя минут пятнадцать Линали начала ловить себя на мысли, что ей слишком часто приходится подавлять зевоту, причём с каждым разом делать это становилось всё труднее. Поначалу она подумала, что виной тому была сменившаяся тема беседы, навевающая на неё откровенную скуку, но нет — её тело постепенно сковывала какая-то жуткая, неодолимая усталость. Вскоре, когда у неё закружилась голова и отяжелели веки, она сделала последний глоток шампанского, почти опустошивший бокал, и распрощалась с дамами, сказав, что ей хочется побыть на свежем воздухе.       Однако от запланированного выхода на террасу пришлось отказаться. Понимая, что тело попросту перестаёт слушаться её, Линали замутнённым взором отыскала коридор, вероятно, ведущий в гостиные комнаты, и нетвёрдым шагом направилась туда в надежде набрести на уединённый «островок» с уютным креслом или же софой. Ей не очень прельщала мысль о казусе в виде обморока на глазах у десятков гостей, поэтому она упорно продолжала двигаться к своей цели.       И когда до заветного коридора осталось не больше двух ярдов, на подмогу Линали пришла та, кто для подобного снизойти, казалось, был в принципе не способен.       — Тебе дурно? — спросила она. — Тебе нужно где-то присесть. Я отведу тебя.       — Роад? Что ты…       Пока Линали пыталась хоть что-то выговорить заплетающимся языком, Роад положила её руку себе на плечи и, придерживая за талию, уверенно повела вдоль длинного коридора. Оказавшись у двери одной из многочисленных комнат, Роад толкнула её ногой, и та с лёгким скрипом распахнулась. Зияющая темнота дыхнула на девушек неприятным холодком, и Роад, лишь на мгновение замерев, заставила Линали шагнуть внутрь.       Она усадила свою «подопечную» на какой-то диван, и последняя, безвольно откинувшись на спинку, тратила жалкие остатки сил на то, чтобы анализировать происходящее. На удивление безошибочно ориентируясь в темноте, Роад взяла спички и зажгла свечу, благодаря чему пространство озарилось тусклым мягким светом. И если поначалу Линали смутили темнота и спёртый воздух, то теперь, увидев накрытую белыми простынями мебель, её догадка подтвердилась — комната давно не использовалась.       От звука проворачивающегося в замке ключа её невольно начал охватывать липкий страх, заставляющий сердце учащённо биться.       Роад приблизилась к девушке и, поднеся свечу к её лицу, пристально посмотрела на неё.       — Ты всё ещё в сознании?       Линали не ответила, разве что немного приподняла веки в попытке разглядеть Роад. Та смотрела на неё с высокомерным презрением и ненавистью, но вместе с тем её огромные карие глаза были полны тревоги и даже страха, которые она тщетно силилась утаить.       — Ч-что… ты задумала? — таки промолвила Линали.       Уголки губ девушки дёрнулись в нервной усмешке.       — Потерпи, скоро ты всё поймёшь.       Вдруг раздался негромкий, но настойчивый стук в дверь, и Роад резко выпрямилась. Она выглядела напряжённой, но отнюдь не испуганной.       Роад кого-то ждала.       — Не обессудь, Линали, — небрежно бросила она и исчезла из её поля зрения, намереваясь впустить своего, судя по всему, сообщника.       Тот вошёл молча и, вновь закрыв дверь на замок, забрал свечу у Роад да направился прямиком к Линали. Увидев его, девушка часто задышала и сильнее вжалась с спинку дивана.       Худощавый слуга в чёрной матовой маске.       — Почему же наша красавица до сих пор не отправилась в царство Морфея? — склонив голову набок, протянул он раздосадовано. — Похоже, мне следовало добавить в твой бокал двойную дозу снотворного. Но ничего, хлороформ исправит допущенную мной оплошность.       — К-кто… кто ты?       — Всего лишь слуга, выполняющий приказы своей госпожи.       Он неторопливо снял свою маску, а затем и парик. Узкое веснушчатое лицо, серо-зелёные глаза, рыжие волосы…       — Лестер, — в ужасе произнесла Линали одними губами.       — Ты даже помнишь моё имя, — удивился он. — Я, право слово, польщён.       — Ты теряешь время, — напомнила раздражённо Роад. — Мне нужно вернуться к матери, чтобы обеспечить себе алиби, иначе…       — …иначе придётся упасть в глазах своих близких, а падение это непременно окажется крайне болезненным, — покосившись на девушку, заметил Лестер с ироничной насмешкой.       — Да как ты смеешь!.. — гневно зашипела она, но он снова прервал её, вскинув ладонь в примирительном жесте.       — Не пойми меня неправильно, дорогуша, я восхищён твоей решимостью. Ты оказала незаменимую помощь, и мы благодарны тебе за это. В общем, не серчай понапрасну, иначе последние крупицы самообладания растеряешь, поставив тем самым наше предприятие на грань срыва. А ты этого как раз-таки не хочешь, не так ли?       Лестер хоть и говорил вполне искренне, но не чурался нагло фамильярничать и издеваться, поскольку знал, что в данный момент именно он является хозяином положения. И Роад оставалось разве что предательски дрожать в бессильной злобе, до боли сжимая руки в кулаки. Отступать слишком поздно, отчаянно убеждала она себя, а значит, нужно смириться и во что бы то ни стало довести начатое до конца.       Пусть совесть изгложет её до самых костей, но она не допустит разоблачения.       Достаточно было представить осуждение вкупе с разочарованием в глазах отца и матери и свирепую ненависть — в глазах дяди, чтобы мысль эта окрепла в ней до состояния кремня.       — Просто делай то, что должно, — процедила Роад, выделяя каждое слово.       — Как прикажешь, — ухмыльнулся Лестер и, поставив свечу на край накрытого тканью стола, принялся демонстративно надевать чёрные лайковые перчатки. — Я приметил одну калитку с западной стороны поместья, — сказал он, — там стоит моя запряжённая лошадьми повозка. Конечно, будет непросто пересечь частную территорию с девчонкой на руках, но под покровом ночи я вряд ли рискую оказаться замеченным, так что можешь не переживать, всё под контролем.       — Хотелось бы верить, — скептично фыркнула девушка.       Проигнорировав чужие слова, Лестер взял со спинки одного из кресел плащ-накидку, заранее принесённую Роад, и накинул ту на плечи.       — Открой окно, дорогуша, и проверь, нет ли там ненужных свидетелей, — сказал он, надевая также парик и маску.       Роад, поджав в возмущении губы, молча пошла выполнять не то поручение, не то приказ. Парень тем временем обратился к Линали, предпринимающей вялые попытки сдвинуться с места:       — Ну что, миссис Камелот, пора отправляться в путь. Дорога будет долгой и изнуряющей, но я надеюсь, что ваш сон окажется достаточно крепким для того, чтобы не доставить вам каких-либо неудобств.       Лестер достал из кармана брюк небольшой стеклянный пузырёк и щедро пропитал платок находящейся в нём жидкостью.       — Прошу, н-не надо…       Едва уловимый шёпот девушки, наполненный отчаяньем и мольбой, вызвал у парня умилительно-жалостливую усмешку.       — Прости, милая, но, как уже было мною сказано, я всего лишь слуга, выполняющий приказы своей госпожи. Я ничего не решаю.       Он поднёс платок к дыхательным путям Линали, и резкий запах хлороформа оказался последним, что она запомнила.